Перья и чёрная кровь

      Красота. Какое сложное, еле вмещающее все навязанные ему общественные смыслы и рамки понятие. Слово, исковерканное тысячами споров о том, в чём она заключается, и о том, что ни в чём её заключать нельзя. Мученически скончавшееся под ножом объективности. Социальный конструкт, обладающий одновременными абсолютом и нулём власти, превозносясь и принижаясь в зависимости от того, в какую систему мнений угодил.       Чон тоже не смог бы, даже после длительных размышлений, сформулировать, что это за зверь такой. Каковы повадки, где обитает, опасен ли. И ему это было совершенно простительно. В экспресс-курсе всего людского, что ему экстерном запихнули в голову Небеса, не было и абзаца про «нечто прекрасное», находящееся за пределами этих самых Небес. Ангелам выдавался грубый минимум, короткая методичка, где сухие определения ни коим образом не должны были подкрепляться пониманием и, боже-упаси, собственным отношением к теме.       Верхам не требовались поклонники живописи, сонетов или литературы. Они намеренно и исправно штамповали себе боевые единицы, главной ценностью которых являлось беспрекословное подчинение. Их безукоризненные создания обязаны были смотреть на мир, как на довольно простую и примитивную пластмассовую модельку, где надлежало передвигать фишки и чутко слушать указания Начальника.       Именно в нём концентрировалась вся суть бытия, он послужил щедрым источником всего изумительного и потрясающего на Земле. Ему, по итогу, предназначалось обожание, и Всеотец жаждал этого. Зачем доставлять почести и воспевание через посредников – букашек-статуэток – если можно сразу выказать их самому скульптору?       Раньше брюнет не задумывался о данной несостыковочке. Да, «высшее благо во имя творений Господа» всегда очень пафосно венчало каждую миссию крылатого легиона, но на деле даже самого Господа не очень беспокоило, что там происходит с его детьми. Зато в каждой заповеди всеми метафорами и эпитетами повторялось: чтите меня, поклоняйтесь мне, любите меня.       И не удивительно, что никто не замечал очевидного несоответствия. В «заводских настройках» у серафимов, херувимов и прочих никогда не имелось критического мышления, сомнений, даже желания пойти наперекор. Потому и красоту они не воспринимали чуть больше, чем полностью. Любую. Самую изысканную или незатейливую. «Всё человеческое нам чуждо. Вы – бактерии в чашке Петри. А мы - учёные, которым нужен пенициллин. Так что нам плевать на ваши страсти и, тем более, на то, какой узор вы соткёте в процессе жизнедеятельности».       А вот Гуку, почему-то, было не плевать. Он изначально уяснил, что с ним что-то не так. Что, если бы он вылупился в каком-нибудь уже истошно чирикающем и просящем червячков гнезде, братья-птенцы вытолкнули бы его, решив, что не похожий на них чудик - подкидыш.       Потому что этот не-от-мира-сего заглядывался бы на солнечных зайчиков, сквозящих через листву и прыгающих по веткам, пропуская кормёжку. Однажды он бы до такой степени отвлёкся на редкую, жутко интересную и случайно скользнувшую мимо стрекозу с перламутровым отливом на витражных лопастях, что свалился бы с небоскрёбного дерева без посторонней помощи.       Да, юноша не мог отделаться от приятного трепета в груди, когда видел что-то очаровательное. Причём, очаровательное, вероятно, только для него. Ведь он не посещал Лувр или музей Ван Гога – куда уж, его подопечный никогда бы там даже нечаянно не оказался. Не обладал предпочтениями или особенным вкусом в вопросах роскоши. Поэтому и восторгался заурядными мелочами.       Крючковатый кедр с обломанной бурей вершиной, продолжавший зеленеть длинным, хвойным малахитом и контрастировать красно-серым стволом с пышной кроной. Камешки в горном ручейке, кристальной водой окрашенные в яркие оттенки голубого, песочного и бурого. Какой-то старинный, кирпичный домишко с выбитыми окнами и дверями, через огромные дыры в кровле которого лимонной акварелью на проросший сорняками пол лились полуденные лучи.       Раритетная жилетка дедули, вся в детских, подаренных внуком значках с супергероями, из которой морщинистая кисть выуживала очки с толстенными линзами. Чей-то мимолетно пойманный смех, заливистый, без стеснения. Веснушки, хаотичными, мандариновыми брызгами рассыпанные по носу-кнопке. Каракули цветными мелками на асфальте, где у осьминога только пять щупалец, потому что больше не влезло…       Ониксы, наблюдавшие за людским, многоликим множеством, не могли точно отыскать в ком-то образец красоты внешней. Ведь они не знали стандартов, да и вряд ли прельстились бы на подобное. Пытливое внимание путешествовало по чужим волосам, лицам, улыбкам и не цеплялось за них в каком-то спонтанном озарении, возвращаясь к тому, за кем следить приходилось постоянно.       Считался ли Пак привлекательным? Скорее всего, да. Ему и необходимо было обладать этим оружием массового поражения. Пухлые, пионовые лепестки с соблазнительной ухмылкой на них, дерзкий взгляд из-под полуприкрытых век, пальцы, нарочито лениво зачёсывающие белобрысый шёлк чёлки назад – всё это работало на хозяина. Примагничивало, искушало, совращало. Все жесты, отточенные до природной грации, шаги, изгибы…       Не действовали на Чона.       Он не захлёбывался восхищением – ох-семпай – как японская школьница. Не погребался под табуном мурашек от рычащей хрипотцы в гневном голосе. Не робел от прямого, хищного взора. Почти научился не задерживать дыхание в дымно-терпкой, коньячной близи.       Пусть за рёбрами что-то взволнованно колыхалось и бередило ровную, зеркальную гладь, это не имело значения. У небесного посланника на все порочные фокусы «змея» в прошивку был впаян иммунитет. Антивирус, оберегавший от обманчиво-сладкой, ядовитой патоки. Неумолимый цензор, запрещавший поддаваться наглым провокациям.       Однако, когда в искусной роли что-то внезапно рушилось: актёр выдавал собственный, а не прописанный сценаристом текст, обронив лживую манерность, пробивался сквозь потрескавшуюся фарфоровую маску, на мгновение ослепляя истинно внутренним…       Это было красиво. Гук не мог спорить сам с собой. И от такой неизвестной, обескураживающей «уловки» у него иммунитета не было.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      На пустынной, потрёпанной годами станции ютился маленький павильон с залом ожидания. Вывеска с полинявшим названием облупливалась крупицами краски каждый раз, как мимо перестукивающей стрелой проносились вагоны. Короткий перрон измерялся всего парой рассохшихся лавочек. Странное у Чимина было место для медитации.       Хранитель рассудил так, потому что нить привела его в этот шумный, суетливый отрезок железной дороги с кучей развилок. Резь полозьев сразу оглушила барабанные перепонки, а вот блондин без капли дискомфорта присел на одну из скамеек, занимая удобное положение и смыкая ресницы. На соседнем островке одиночества в более сосредоточенной позе гипнотизировала металлический блеск путей студентка. Она будто и не заметила, что в персональный тет-а-тет кто-то вторгся. Её выбор «укромного уголка» показался брюнету ещё страннее.       Он по-прежнему не решался посягать на чужое и очень сильно задетое в прошлый раз личное пространство, поэтому приземлился на крыше промышленного ангара в нескольких десятках метров от остановочного пункта. Со своего дозорного поста юноша без труда мог расслышать любые звуки и даже пересчитать дохлых мошек между рамами в запыленных окнах.       Он не высовывался из режима полного стелса, потому что на таком расстоянии Пак, вроде бы, не ощущал чужого, очень нежелательного после недавних событий присутствия. В молчаливом стазисе и даже без маломальских шевелений тот пробыл минут сорок. Обсидианы со скуки уже успели изучить все бетонные шпалы вплоть до туманного горизонта, сложили и перемножили в уме номера восьми торопливых гусеничек, снующих вперёд и назад по своим веткам, обнаружили все одиннадцать одуванчиков, кое-где поборовших недружелюбную, щебёночную насыпь. Возможно, одному и не нарочно помогли это сделать.       Умаявшееся внимание вдруг сфокусировалось на передвижении: парень, поднявшись со своего пристанища, расправил якобы затёкшие лопатки, преодолел разделявший промежуток и плюхнулся на плоские, сколоченные дощечки к девушке. Та, специально его игнорировавшая, даже не повернула головы.       Чон напрягся. Над её русой макушкой он только сейчас различил клубящийся сгусток сажи, приветственно оживившийся рядом с родственной сущностью.       Неужели он собрался… охотиться? Неужели забыл? Или хочет так отомстить? Он же не может… Может, вообще-то. Не было никаких обещаний или гарантий. И речь всё ещё о демоне. На чью совесть ангел – медаль за слабоумие этому идиоту – кажется, полагался?       Всё естество моментально обратилось в слух. Тайный свидетель замер, боясь пропустить хоть миг и готовясь сорваться по первому алармному сигналу. Пульс ухал где-то в глотке, но горечь или разочарование не спешили расцветать траурными гвоздиками. Оснований для обвинения слишком мало. Пока ничего преступного не случилось.       - Поезд ждёшь? – непритязательно произнёс высокий, вкрадчивый тон.       - Угум, - очень невнятно промычала обладательница волнистых локонов, которые то и дело задувал ей в физиономию ветер.       - И сколько ещё осталось до приезда?       - Не так много.       Повисла пауза. Гук уже заподозрил неладное в этом скупом диалоге, складывая «улики», которые прежде не учёл. Ветхость здания, заброшенность, заблокированная дверь…       - Пассажирские поезда здесь не останавливаются. Эта точка исключена из маршрута, - подтвердил опасения своего спутника Чимин.       Незнакомка и бровью не повела, так же любуясь бликами на углеродистой, отполированной стали:       - А ты что, смотритель станции? Получил в наследство и теперь караулишь, как бы кто не опорочил её славное имя? Тогда советую начать с ремонта: обнови табличку, чтобы это имя было хотя бы читабельным. Или просто какой-нибудь сын пастора с бесплатной брошюркой никому не всравшихся нотаций?       От последнего предположения блондин иронично хмыкнул, но его выражение из глумливого скоро потемнело до плотоядно-угрожающего:       - Невежество и длинный язык как-то поспособствовали тому, что ты уже битый час торчишь в луже из жалости к себе и не можешь наскрести храбрости, чтобы шагнуть под колёса?       Накрашенные тушью глаза ошалело заморгали и в оскорблённости устремились к нахалу:       - Да пошёл ты!       - Зачем? Нет, я тут ради тебя.       - Всё-таки, херов спасатель…       Пак молниеносно метнулся вперёд, чуть не впечатываясь в чужой лоб своим. Брюнет практически ринулся к парочке, пожираемый мощнейшей тревогой. В карих полумесяцах полыхнуло настоящее адское пламя, транслируя уязвимому сознанию сочные, с горящей плотью и пузырящейся плазмой кадры:       - Оу, нет, ты обозналась. Я – демон. И мне попросту надоело ждать, когда ты намотаешь на кулак свои сопли. Заканчивайся быстрее, не трать моё время! Твоя душа всё равно уже в скверне, финальный штрих только дополнит проторенную дорожку.       Ошеломлённая недосамоубийца попробовала шарахнуться в ужасе, но титановая ладонь впилась в беззащитное запястье:       - А на что ты надеялась? Суицид – не волшебное избавление от проблем. Это первая ступенька в натуральный пиздец, где все предыдущие проблемы – житейские мелочи. Рай уже однозначно тебе не светит, - разжав похолодевшую руку, худший психолог службы доверия беззаботно встал, небрежно откинул щекочущую скулы чёлку, в тотальном уничижении обернулся.       Жертве, словно пристёгнутой скобами к лавочке, не удалось шелохнуться. Даже пикнуть не удалось. На тело давила незримая сила, оплетаясь вокруг него кожаными, смирительными ремнями.       - Посиди здесь и подумай, как красивее уйти. В качестве кровавого джема, размазанного по ободу? Серьёзно? Я вернусь через пятнадцать минут, и мы вместе выберем более изящный вариант, - осанистую спину в любимой куртке поглотил смоляной, беспечно разверзшийся перед владельцем портал.       Ошарашенные агаты продолжали тупо пялиться туда, где в нефтяном пятне растворился тонкий силуэт. Это что вообще было? Мысли, жужжащие во власти не остывшей паники, пытались сложиться в логичный ответ, но вся соль заключалась в том, что логичным он не был. Чон чувствовал по натянувшейся золотой ленте, что возвращаться его подопечный не планировал. И единственное объяснение всему этому спектаклю вновь мигало в противоположной от дьявольских целей стороне.       Да, грубо, бесстрастно, жёстко. Да, в извращённой, своеобразной манере. Да, не без чёрного удовольствия напугать и поиздеваться. Но… Чимин отговорил потенциальную клиентку Преисподней от чудовищной ошибки?! Что-то в этом мире явно работает кардинально не правильно.       Бедная девушка всё ещё в шоке и гробовой тишине сливалась побледневшим лицом с выбеленными деревянными рейками, не смея даже моргать. Эффект ноунеймом был произведён неизгладимый, и юноша не слишком уповал на чужую вменяемость. Её крохи вряд ли сумели бы подлатать пошатнувшуюся психику.       Поэтому, за мелко дрожащим плечом воздух пронзило озоновым шлейфом и бережным шорохом. Искусственное оцепенение ангел снимать пока не стал: мало ли как отреагирует несчастный человек, за один день повстречавший посланников и снизу, и сверху.       Аккуратно опустившись справа от примороженной к скамейке фигурки, Гук скользнул сожалеющим взором по окаменевшему профилю и зашептал:       - Будь честна с собой: ты ведь не хочешь умирать. Тебе лишь нужно, чтобы прекратился кошмар, не позволяющий дышать. Чтобы исчезли страдания и боль, делающие реальность невыносимой. Но смерть тебе не нужна. Ты просто хочешь снова жить нормально, - в нотках сквозило тепло. – И ты сможешь этого достичь. Только не так. Ты найдёшь выход, если дашь себе один маленький шанс. Если поверишь в себя хотя бы на секунду…       В чужом, всё ещё потрясённом рассудке из памяти постепенно подтирались травмирующие моменты с блондинистым монстром, устроившим ментальную экскурсию в Инферно, стоны, вопли и крики. Страх и отторжение к пагубной идее оборвать собственную жизнь брюнет оставил. Как и своё участливое, эмпатичное сообщение. А вот вкрапления мглы над головой не тронул. Люди действительно слишком недооценивают себя. Без сомнений, эта студентка справится с грозовыми тучами сама.       Напоследок, перед тем как растаять с привычным шелестом, хранитель удалил и своё вмешательство из воспоминаний. Взмахнул кистью, разрушая невидимые оковы вместе с призрачным тембром.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Сегодня всё как-то по-другому. Музыка резонирует в каждой клеточке тела ярче. Наполовину осушенный стакан всего лишь первый за поздний ужин, измеренный двумя десятками джазовых композиций. Рядом не капает на мозг и не тренькает на внутренних, расстроенных струнах надоедливо-громкий напарник. Общества, разбавляющего шумное, весёлое, окружающее одиночество нет, но есть тёмное желание это изменить.       Знакомый интерьер дёргает за косички ностальгию, и привкус у неё какой-то неопределённый, штормящийся ровно посередине и не представляющий, к какому берегу примкнуть.       Это знаменательное заведение – первый пункт его плана. Агрессивной, не затихавшей рефлексии, неустанно тащившейся по пятам полторы недели. Там, под серебристой копной всё разъярённо скрежетало, пыхтело, сталкивалось и высекало искры. Выковывало какую-то свою, недоступную, наверное, ничьему понимаю, микросхему. Конструкцию, задача которой – решить если не все, то хотя бы большинство вопросов.       Жар для плавильного жерла всё ещё печёт и раскаляется в груди. По нейронной сети коротят замыканиями разряды. Биологическое электричество давно перетекло бы в мышцы, чтобы кулаки расколошматили что-нибудь тяжёлое, но хозяин намеренно заземляет эти порывы. Изоляционное волокно уже пахнет палёным, но ему всё равно.       Он разработал себе тактику. И будет железно её придерживаться.       Поэтому, прежде отчего-то возмущавший и хлещущий неловкостью призыв улетает адресату почти ласково. Поэтому глубинная, бурлящая пучина запирается за бронированным люком, а над морской поверхностью обманчиво раскидывается купольная лазурь и штиль. Поэтому слово «свидание» выходит раскатать по губам практически елейно, без сарказма.       Поэтому приглашение не мог получить никто иной.       Совершенно по-обычному, то бишь на своих двоих, зашедший в тусовочную обитель гость немножко теряется. Вязнет в кислороде, сжиженном под потолком хмельным паром, и настороженно озирается. Чайный взгляд следит за ним украдкой, подмечая: узнал. И, наверняка, в смятении от сочетания факторов.       Забавно. Но это только начало сегодняшнего вечера, воронёнок. А вечер нам предстоит долгий.       Чонгуку не надо исхитряться, чтобы в мельтешащей толпе обнаружить парня, внезапно потребовавшего его к себе на рандеву. Тот элегантно балансирует на длинноногом стуле перед барной стойкой, мастерски делая вид, будто нет ничего необычного. Будто это не тот самый паб. И не то самое место.       Что-то однозначно не так, и юноше это не нравится. Но он принимает негласные правила состязания: отважно ступает к любезно чуть отставленному - и, опять же, тому самому, своему - стулу, присаживается и в искреннем недоумении воззряется на мистера Интрига.       - Прятаться не надоело? - насмешливо, с перчинкой.       - Ты и раньше не очень жаловал мою компанию. А после... теперь тем более, - огибая один конкретный острый угол, как сапёр на минном поле произносит брюнет.       - Ну за последние несколько дней ты прямо натренировал свой ниндзя-скилл. Ассасины обзавидовались бы... Я даже намёка на твоё священное занудство рядом не чуял.       Под кучерявой смолью возникает наиглупейшее "Соскучился?" с рожей преисполненного в своём амурном дзене Хо, но голосу хватает адекватности это не озвучивать:       - Для чего я здесь? Зачем позвал?       В эту исходную, всё испохабившую точку?       - Присоединяйся, - с преувеличенным радушием бросает Пак, кивая на второй, уже наполненный неизвестно-скольки-градусной жижей бокал.       - Эм, не думаю, что...       - Это и не думают, а пьют.       - Твой друг слишком занят, что ли? - опасливо косясь на кардамоновую жидкость, Гук экстренно соображает, как откреститься от рискованного предложения с двойным, и не только стеклянным, утопленным в скотче, дном. - Да и без него ты с лёгкостью можешь среди этой публики себе кого угодно найти. Обворожить, угостить чем-нибудь и слушать тысячи обожательных комплиментов.       - Не хочу "кого угодно". Тебя хочу... слушать, - грамотные паузы во фразе расставляются, как капканы, а глаза притворно заворачиваются в туманную, нетрезвую пелену. - И вообще, за тобой должок.       - Должок?       - За попирание неприкосновенной черты и беспардонное вторжение на частную собственность в виде, блять, такого пустяка, как моё прогнившее нутро, полагается штраф, - скакнувшие было децибелы злости смягчаются благосклонностью. - И этот штраф - шоты. Их количество определяется пострадавшим.       Ты же заведомо в проигрыше, несмышлёныш. Я построил целый парк аттракционов из эмоциональных качелей и покатаю тебя на каждой. Отточил до совершенства танго, где "близко" и "далеко", "горячо" и "стыло" машут друг другу красными флажками с соседних пиков кардиограммы. У меня в руках все козыри, а у тебя, погоди-ка, совсем нет карт! Нет ничего, кроме доверчивости и совести. Отвратная комбинация, если на чистоту.       - Но, алкоголь, вроде как, из разряда грешного и пагубного... - ты и вправду рассчитываешь на сознательность демона, Чон?       - Ага, его ведь сам Сатана в Та́ртаре производит. Черпает из огромного котла поварёжечкой и через воронку в бутылки цедит. Такой вот бизнес, - комично ворчит Чимин, не давая соскочить. - Нимб у тебя от башки не открутят, если ты вдруг случайно разольёшь вино себе в рот.       - Но это не случайно!       - А ты никому не рассказывай, и всё. Тем более, неужели ты вообще способен опьянеть? Никогда не интересно было попробовать? Выделить себе хоть клочок самоуправства? Безобидную шалость?       Сомневающиеся, опешившие ониксы беспомощно барахтаются в гречишном мёде напротив, и чем глубже утопают, тем отчётливее угадывают в нём тени танцующих вокруг костра кочевников, развивающиеся подолы сарафанов, поблёскивающие бусины в дредах, испещрённый торопливыми крабами и неугомонными подошвами песок. Это уже третье дно, и хранитель достигает его, но, почему-то не захлёбывается. Не боится:       - Хорошо. Но только чуть-чуть.       - Вряд ли. Сегодня я - главный по стаканчикам, - удовлетворённо фыркает азартный тон.       Юноша всё ещё неохотно берёт резной хрусталь, трусливой шиншиллой нюхает содержимое, встревожено зыркает на спутника. Тот сияет так безвредно и невинно, что хоть сейчас на фреску в Сикстинскую капеллу вместо Мадонны...       Ви́ски одним безрассудным залпом опрокидывается и жжёт горло промилльной непривычкой. Веки испуганно зажмуриваются, ожидая кары небесной, но из облаков прямо по темечку не бьёт "зевсовой" молнией. В желудке греется, и больше ничего. Гендиректору, кажется, откровенно пофиг.       Блондин улыбается шире. Второй пункт плана выполнен.

♪ Imagine Dragons - Bad Liar

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      На часах четыре на четыре скатившихся по пищеводу дозы бурбона, и от них пока ни холодно, ни жарко. Хотяяя... Может, Чон впервые и ощущает ползущий вверх ртутный столбик: в солнечном сплетении пробуждается от спячки настоящее солнце, раскручивая по орбитам дремавшие планеты. Но в одиночку он глушить этот дизель не согласен: бдительно следит, чтобы его спаиватель не отставал.       Наивный. Где для тебя граммы, для него - элементарные частицы. Грёбаные бозоны Хиггса в масштабах Вселенной.       Бармен неустанно обновляет им напитки, и каждый раз, когда нотка протеста вспыхивает в припёртом к тупику взоре, почти менторский укор Пака гасит её. Смотри, дурачок: твоё раскаяние у меня на коротком поводке. Впрочем, как и ты.       На самом деле, у брюнета тоже есть секретная цель. Его воля - не хрупкий стебелёк, который можно без труда надломить. Он, раз уж условия подразумевают общение и людскую "сыворотку правды", жаждет вытянуть кое-какие ответы. И поэтому покладисто заливает в себя порции терпкого солода.       Мелодия из колонок, седлающая воздух, как водный, извилистый дракон Хаку с сизой гривой и усами-серпантинами, становится удивительно приятной. Краски у всего, вплоть до вороха жестяных крышечек от пива в мусорке, насыщаются, вдохновляются тем, что источник их - радуга, и цепляют скользящие зрачки. Даже демон, по-лисьи щурящийся на него сбоку, будто купается в цветовом спектре.       Гук совсем немножко, на миллипизрическую крохотульку, залипает. Для Вечности, может, этот интервал чуть больше и тикает минутами. Но позвольте ему самому судить о времени.       - То есть, ты никогда не видел Бога?! - выпаливает Чимин, зарумянившийся от пенящейся в венах крепости.       - Да.       - Но ты же, буквально, его папье-маше! Или кракозябра из бисера! Или, если выражаться так, как никто не выражается, его чадо! Разве он не должен был научить тебя бейсболу? Прочитать лекцию про контрацептивы? Журнал про тачки или мумий подарить?       - Всеотец никому ничего не должен. Тем более, ангелам такого низкого ранга, как у меня.       - Так вы тоже обязаны заслужить папочкину любовь? Как прозаично…       - Не нахожу в этом ничего криминального.       - Ну конечно. Куда уж тебе?       Зыбкая, поплывшая ночь в чернильных озёрах не на шутку сердится:       - Это ещё что значит?!       - Прилежный, безропотный сын, до такой степени хороший мальчик, что в сравнении с ним фиаско терпит любой щеночек корги или голден ретривер… Бесконечно благодарный за отцовскую щедрость, точнее, ему эту благодарность насильно вшили. Мечтает, чтобы Создатель им гордился, ведь какой иначе смысл в существовании? Пока ничего не упустил? Так вот, открою тебе страшную тайну: ребёнок не обязан «выкупать» свою жизнь у родителей. Или хоть как-то за неё платить. Потому что его появление на свет – только их прихоть. Потому что именно они принимают решение дать начало чему-то новому. И, по итогу, несут полную ответственность за того, кого вырастили. А Господь во всей этой истории отцов и детей – худший родитель.       Твёрдому, хоть и намеренно бархатному тембру удаётся полномасштабно завладеть восприимчивым вниманием, и юноша лишь сипит:       - Почему?       - Потому что его милость устремляется только к избранным. Расположение и покровительство нужно вымаливать верой. Любимчикам посылаются крылатые защитники, а тем, кто урвал минимум удачи – болезненные испытания. Если Властителя что-то не устраивает – стихийное бедствие. Не могущественный правитель всего, а пятилетка с коробкой пластилина. Не понравилась какая-то халтурно слепленная ебздня – раскатал обратно в ничто. Это как с динозаврами: они не строили храмы, и Всевышний снял прозрачный колпачок, нажал на кнопочку «Delete», прилетел метеорит. Давай по новой, Миша, всё хуйня.       В пропитавшемся дождевой свежестью коконе, которым непроизвольно окутывало чреватое чоново «рядом», блондинистый разум тоже подозрительно успешно проспиртовывается. Из капилляров словно мощным детоксом удаляется непроницаемый мазут, и градусам уже есть, где разгуляться.       Лунные дольки не отклеиваются от погрустневшей мордашки, которую сами только что ткнули в очередную неутешительную истину, и в мозге торговоцентровым оповещением трубит: «Кто забыл малыша на третьем этаже возле кинотеатров? Просьба: откликнитесь пожалуйста, а то он сейчас заплачет. Заберите его, потому что если этого не сделаете вы, я вполне мог бы…»       В плане, вроде, такой графы не было. Даже мелким шрифтом, со звёздочкой. Даже в качестве возможных отступлений.       Мужчина в униформенной жилетке по уже сформировавшемуся расписанию нарисовывается перед ними и галантно плещет в ёмкости карамельную Шотландию. Пак, растормаживая удручённого соседа, салютует ему своим кубком:       - Ну что, за команду свободной воли?       - За неё! – слишком рьяно, будто отвергнув прежние, ограничивавшие рамки и обеты, провозглашает Гук и одним глотком уничтожает пряные миллилитры. Уже даже не морщится, вдруг за мгновение посерьёзнев: - Получается, любовь - это то, что сотворили сами люди? В более земной её ипостаси?       - Получается так.       - И Эдем к ней отношения не имеет?       - Ага.       - И ты когда-то был человеком?       - Это тут при чём? - Пак хмурится, не улавливая вектора рассуждений. Похоже, уже не он руководит беседой.       - А ты помнишь своё "до"?       - Ре, ми, фа, соль, ля, си? Я - Бетховен, по-твоему? Или Бах?       - Аллах-бабах, - без стеснения хохочет брюнет. Ну, кое-что они эмпирическим методом выяснили: все задатки к опьянению у него есть. - Помнишь себя до обращения?       - Нет.       - Совсем-совсем?       - Одного "совсем" вполне достаточно.       - Даже то, почему попал в ад?       - Даже это.       - Печально...       - Не особо. Турне, скорее всего, было не диснейлендовое.       Обсидианы сверкают чересчур сочувственно, а потом их обладатель опять изрекает гениальное:       - Выходит, и кого любил, тоже не помнишь?       В янтаре густеет угроза. Стрижиный пульс от её строгости трепещет и замирает на секунду, но пташка за рёбрами пристыжено щебечет: не было такого.       - Это тебя не касается.       - Или сейчас кого-то любишь?       Чимин обескуражен. Но без заминки, глаза в глаза:       - Нет.       Застенчивость пусть и мерцает звёздной пылью, но на вакуумный космос её такая горстка, что чернота вытесняет всё. Чон, кажется, уже мчит в кабинке по американским горкам, и вскарабкался на них сам, без разрешения хозяина:       - А мог бы?       Где-то на полпути к этому знаменательному моменту демон, судя по всему, обронил всецелое влияние на ситуацию, ибо не понимает совершенно, почему до сих пор ни разу не наплевал на честность. Почему утоляет чужое любопытство без щепотки вранья:       - Наверное...       Наверное, такое сконфуженное "наверное" действительно стоит своей прямоты, ведь изумлённое лицо хранителя озаряется, и это самую капельку, самый малюсенький напёрсточек, но красиво. Он выдыхает:       - А я же говорил: ты не окончательно потерян. Душа, которая ещё способна кого-то полюбить, не безнадёжна.       Карминовые губы бурчат что-то про "напивчонькавшегося пернатого додика", и коньячный взор сурово сверлит в нём дыру, накладывая на задетую тему всевозможные вето и табу. Надменная маска откалывается миниатюрным краешком, обнажая ранимую, внутреннюю суть. Пальцы на автомате зарываются в молочные пряди, проезжаясь по пробору - жест-якорь, возвращающий контроль и хладнокровие.       Чонгук снова спорит с минутной стрелкой и вываливается из реальности.       Ох, семпай...