Перья и чёрная кровь

      Никаких забрызганных подсохшим дёгтем комнат и ремней, впивающихся в запястья с щиколотками до гематомных борозд. Никаких позвякивающих об алюминиевую подставку скальпелей, щипцов и зазубренных ножей. Никаких мистеров Тунчинов и иллюзорных, но даже хуже, чем подлинных, Люциферов. Никаких пыточных.       На этот раз всё по-настоящему. Фатальному, без красителей и консервантов, печальному настоящему. Демон в этом уверен: он торжественно сорвался вниз на испуганно расширившихся глазах у своей гарантии «без галлюцинаций». Так что обмана быть не может: вокруг стопроцентно Преисподняя. И даже знакомый район.       В отсутствии юмора Босса уличить сложно: второй круг - для павших жертвой запретной любви и предававшихся необузданной страсти. Очень смешно. Старина Данте, некогда расписавший все девять «ступеней» с их непосредственными клиентами, был прав с пунктом «кто». Но ошибся с условием «как».       Здесь не бушуют смерчи, поднимая вихрем как осенние листья туловища и растаскивая их на лоскуты. Не шипят нерафинированным маслом сковороды. Не бурлят котлы. Всё предельно просто: пламя. Лютое, неиссякаемое, вечно голодное. Им выжжена почва. Им выжжен воздух. Оно взвивается под полог, задымлённый копотью от прожаренных костей и мяса. Вопреки стереотипам, в Геенне души не бестелесны, иначе обесценилась бы и половина распланированного Владыкой интертеймента.       Рыжие и красные языки с аппетитом лижут и поглощают все посланные им угощения. Волосы, ногти, боже-за-что слёзы, эпителий. Гостеприимно облачают в рясу из ожоговой, заживающей и вновь вскрываемой корочки и сандалии - загрубевшие, постоянно обжигаемые стопы.       Так тут наказывается проштрафившееся людское племя. Паку сюда однажды не посчастливилось попасть по заданию. Он, с отвращением покривившись от мерзких картин, позатыкав ноздри рукавом и покашляв от гадкого привкуса «каннибальского барбекю», поскорее слинял, стараясь впредь не вспоминать об этих Содоме и Гоморре. Но. Ни одну прядь из своей белокурой копны не опалил.       Местных работников Инферно не трогает: у них, благодаря чернильной жиже в сосудах, иммунитет. Бейджик, пластиковая карточка-удостоверение «я свой» и пропуск на любой «уровень» вплоть до девятого. Иначе персонал ни за что не сунулся бы в подобные дыры, трусливо свинтив на поверхность. А кто тогда будет служить надзирателями с плетями и «кентаврами с луками»?       Но что-то с непреложным правилом неприкосновенности не так. Потому что на этот раз блондин еле уворачивается от всполоха искр и на всю чудовищную полноту ощущает, как те разъедают на скуле, предплечье и бедре мягкие ткани. Пузырят их прогорклой, эритроцитовой пеной и цвет у неё… Лучше бы он вообще не видел, какая субстанция вытекает из капилляров и вскипает в ранах.       Не чёрная. Обречённый, карий взгляд и не надеялся на мазут, ещё в процессе визита к Мудан воочию обнаружив иной оттенок.       Но и не венозно-бордовая, под стать реликвиевому, с тысячелетней выдержкой вину из погреба какого-нибудь Понтия Пилата или самого Диониса.       Даже не насыщенно-рубиновая, как в перезревшем, загустевшем соком в знойный полдень гранате.       Просто рубиновая. Темнее человеческой, но огню на это незначительное различие плевать. Он охотно готов её смаковать, заодно обугливая плоть.       И вот теперь кислород отчаянно нужен. А его нет. В бронхах вместо него гарь и раскалённый углекислый газ. Горло першит, трескаясь долиной смерти. В ушах – рёв всеобъемлющего пожара и собственный, загнанный страхом пульс. Разум пробивает лихорадочное, экстренное: сбежать.       Конечно! Ты же здесь уже был. Знаешь обратный путь. Надо только выйти на верную тропу!       Чимин с запоздалой стремительностью кидается в хер пойми какую сторону этого необъятного костровища, шарахаясь от норовящих вгрызться в неосторожную конечность лавовых челюстей. Проскакивает так несколько смехотворных метров, и сдаваться ни в какую не собирается.       Тормозить нельзя. Встанешь на миг – и живое пекло тебя настигнет. Сдерёт кожу, запечёт внутренности и будет повторять это снова и снова, безвременно.       Он попадает на площадку скудного размера, где заревные снопы заполонили ещё не все квадратные сантиметры, и сумасшедше озирается. Пейзаж, везде одинаково слепящий, паяльником плавит сетчатку – без толку определять ориентиры. Пленник рассчитывает наугад куда-нибудь броситься, чтобы разогретый монолит под подошвами не растопил их. И даже порывается это сделать, но ноги будто пристывают к месту.       Не слушаются. Не шевелятся. Вязнут.       Предательски высветлившаяся, однако, по-прежнему дьявольская кровь, всё-таки, недолго обороняла его. Предоставляла мизерную, издевательскую фору. Достаточную, чтобы заразиться надеждой на освобождение. Но слишком крохотную, чтобы действительно выкарабкаться.       Не может в Аду всё быть так просто. Иначе кто-нибудь из заключённых уже давно, метаясь в бреду, нашёл бы «запасной выход». Но ни один здесь не носится по окрестностям, как курица с отрубленной башкой. Никто даже не шелохнётся, покорно подставляясь под пламя. Потому что оно – это только полбеды. Причём, более цивилизованная её половина.       Мало порочным человекам истязания физического – так решил Князь. И добавил в список возмездие более изощрённое. Он – с сотворения мира ведущая звезда и прима в земных кошмарах - очень искусно умел манипулировать психологическими триггерами, словно тарантул своей паутиной. Поэтому и всех марионеток ими оплёл.       На кругах узников держат не только рвы, склепы, кандалы, скалы и стражники. На них моментально, лишь босая ступня опустится на магмовую плоскость, обрушивается гремучий чан с самым ядовитым содержимым. Сожаление, скорбь, раскаяние, вина, ужас, горе, совесть, стыд – весь ящик Пандоры, усмиряемый при жизни, сыплется на сотрясающиеся от рыданий плечи и погружает в топь. А она, бескомпромиссная и неумолимая, сковывает лучше любых цепей, замораживая в мучительном стазисе.       Эти эмоции, принадлежи они праведникам, стоили бы искупления. Но для грешников, уже угодивших в Тартар, они – расплата. О каком искуплении речь? Пока тело пожирает ненасытная стихия, разумом по кусочкам лакомятся иные монстры.       На Пака ментальная катастрофа накатывает волнами. И первым – ну конечно – отказывает опорный, но уже никак не двигательный аппарат. Колени подгибаются, и он валится на них прямо в клыкастый, температуры духовки, затвердевший рельеф. По лбу, вискам и за шиворот по позвоночнику струится пот, покалеченные области режет солянокислотной агонией. Где-то рядом нарастает огненная стена, но на неё уже плевать.       Бесы только-только начинают выползать из заколотить-их-досками-нахер уголков, поэтому белобрысый рассудок ещё может анализировать ситуацию.       Выбраться сам он не способен. И даже не из-за сраного вулкана, мечтающего его переварить, а из-за того, что скоро такими темпами свихнётся. Если у заурядных обывателей в шкафу со скелетами, где ютится Тень, накапливается говна, чтобы навеки кануть в летаргическую фантасмагорию, то все его убийства и жертвы восставшими призраками справятся с адекватностью за пару десятков минут.       Другой, единственный и самый паршивый вариант – звать на помощь. И дело не в очевидном признании слабости, что удивительно. Гордость с честолюбием задушено заткнулись и помалкивают. Дело в том, что херов, безотлагательно, собака, примчавшийся бы по первому кличу спасатель откровенно плохо сочетается с этими краями. Ему тут не место. Совсем.       И что тогда? Погибнуть бравым, суицидальным придурком, которого в книгу рекордов Гиннеса запишут, как нечисть, сгинувшую на родине. Вот что значит «сгореть на работе», ага.       Попробовать противиться зыбучим пескам, методично в себя засасывающим? Ну, сперва они, видимо, выуживают самое безобидное: перед внутренним взором упрёком блестят горчащие, расстроенные агаты. Но уже этого хватает, чтобы клапаны тяжело и садняще затрепыхались. Дальше будет только хуже.       Согласиться? Крикнуть под прокуренный потолок позорное «Да!», и, может, Гендиректор смилуется, вытащив за шкирку из персонального гриля?       Чумная голова отрицательно качается, чтобы последняя надуманная гадость испарилась. И без неё тошно.       Ответ не находится. Калейдоскоп памяти под аккомпанемент из терзающих зареберье переживаний откапывает кадры, на которые смотреть больно. Пока ни одного собственноручно приконченного трупа. Ну, кроме тушки бармена, неуклюже осевшей за стойку в ночном ресторане отеля.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Он мешкает всего пару стежков нервозной стрелки. Тупо таращится на будто-никого-и-не-было тротуар, оглушаемый алармовой сиреной в мозге. Не может полностью зацепиться за хвост ускользающего, рокового мгновения. Левой ладонью сжимает пальцы правой, по которым ударили и не приняли.       Не оттого, что по прошлому обыкновению «не трогай меня, убери свои пакли» и прочие культяпку-тебе-откушу. А потому, что они оба могли сверзнуться в бездну - Чон бы ни за что не отпустил.       Получается, его пытались уберечь? Да нет, абсурд какой-то получается. Но по-другому такой сумасбродный поступок объяснить сложно. Неужели всерьёз…       Какой идиот! Ну идиот же! Гук ведь тотально убеждён: он бы вытянул. А если бы, всё-таки, они провалились вместе, то шансов с его боевым потенциалом начислилось в разы больше. Он хранитель или кто вообще, в конце-то концов?! Сумел бы одного упрямого я-сам обратно на свет божий выволочь!       Праведный гнев отрезвляет. Ему запрещено сейчас тратить заветные секунды. Кто или что встретит внизу застигнутую врасплох добычу – не известно. Но золотая струнка подозрительно дрожит и ноет, пробуждая в заарканенном ею кровеносном органе беспокойную, колкую кардиалгию. Подопечный в опасности и абсолютно точно не в порядке. Одно осознание этого уже препарирует грудную клетку, отпинывая свой дискомфорт на задний, игнорируемый план.       Главное – ангел осязает незримую ленту, и совсем не важно, какие жалящие ощущения по ней передаются. Она поможет отыскать пропажу, требуется лишь хорошенько сосредоточиться.       Чёрная смородина прикрывается. Юноша раздражённо отбрасывает хаотично линующую бумагу тизубцами и кьюарэсами тревогу, которая умудрилась спеться с боязнью за чужое как-ты-там, и фокусируется на цели.       Что ж. Если это ловушка с приманкой, то вам бы, грёбаным тварям, да хоть под предводительством самого Сатаны, лучше начинать молиться. Пощады не будет. Я был создан для защиты. А кого-то по-настоящему дорогого защищу ценой чего угодно. Ценой всего.       Как ни парадоксально, Преисподняя не имеет барьеров. Не запирается на засовы. Проникнуть в неё тому, кто обладает сверхъестественной составляющей, на изумление легко. Наверное, райский гарнизон и сам не фонтанирует желанием туда попасть. Ну, или Король ждёт с распростёртыми объятиями только его.       Брюнет, кажется, не долетает. Потому что узы устремляются намного глубже, а в опоясывающем «возле» – какой-то безграничный, облепленный сизым туманом берег, мёртвые, штилевые воды реки и сотни неприкаянных, почти прозрачных абрисов.       Чон был прилежным студентом: учил структуру противоборствующего полюса. И, судя по всему, очутился в Лимбо: первый круг, пристанище почивших младенцев и добродетельных не-христиан, вынужденных бродить в немой, траурной тоске. Однако что-то с этими страждущими не так.       Они не скитаются в постоянном паломничестве, томясь от соболезнований по самим себе в личных, отстранённых мирках. Они заледенели в обоюдной паузе, и пернатый посланник, благодаря своей природе, видит их насквозь. Душ нет – только выпотрошенные оболочки, уже ничего общего не имеющие даже с людским эхом. Не помнящие ни о какой печали. Преданные холодному, вакуумному забвению.       Это несправедливо. И очень жестоко. То, что совершил «прежний протеже Господа» с его, пусть и «бракованными» детьми – варварство. Неприемлемое и кощунственное.       Гука мутит, и хочется вывернуться наизнанку прямо на свои ботинки. Но поддаваться жалости – непозволительная роскошь. Он должен торопиться. Эти миражные осколки – не его забота. Внимания и я-обязательно-тебя-найду достоин лишь один заточённый даже не здесь арестант.       Только хранитель вновь концентрирует все свои силы на подрагивающей нити, только ведёт заспинным, лебяжьим размахом, как замороженные фантомы, словно прайд истощённых львов, чуют молодую, наивную лань. Оттаивают, поворачиваются к неисчерпаемой колыбели того, чего их по-садистски лишили, и смыкаются вокруг неё плотным, угнетающим кольцом.       Без очертаний, лиц, голосов, но с зияющей, жаждущей наполниться утробой. Студёные, бесцеремонно лезущие, они не могут достичь манящего света, но прошивают арктическими иглами и ознобом до самого естества.       Юноша теряется от внезапного напора, захлёбывается будто в январской проруби, штормится на опешивших ногах. Обсидианы зажмуриваются, чтобы эфемерное, пепельное мельтешение не засоряло обзор, но снова уверенно ухватиться за «якорь» не выходит. Этот изголодавшийся рой захламляет эфир хреновым метельным бураном.       В черепной, промерзающей коробке стучит центральная задача – не медлить. И ангел решается ринуться и так. Без точных указателей, практически вслепую. Всё равно его закинет куда-то около. Если повезёт – то совсем рядом. А после он к Паку пробьётся.       Перемещение в этот раз нестабильнее некуда: брюнета мотает по пространству как пушинку в турбине самолёта. И шмякает о землю настолько мощно, что он не сразу различает окружение. Но когда по застуженной бесплотными клешнями коже ударяет колоссальнейший температурный контраст, а зрачки впериваются в закатно-алый апокалипсис, Чон ошеломлённо замирает.       Полыхающее, внутреннее чиминово никому-нельзя на весь жутчайший, огромный масштаб. Вот только теперь огонь жжётся по-настоящему, со звериной яростью.       Вдох, хапнувший сажи и угарного газа, съёживается в скукоживающихся альвеолах. Взгляд застилает сырая пелена. Очень не вовремя проснувшаяся в глубине святая сущность чересчур остро реагирует на свой скверный, отвратительный, расселившийся повсюду антипод, простёгивая нейроны сокрушительной болью. Она готова, испепелив своего носителя, грянуть в бой и без него.       Но это только в первое мгновение.       А во второе рассудок погребается под гигантской лавиной. Миллионы чужих безнадёжных, разрушительных чувств и мыслей насильственно вливаются в него, подавляют, топят. Их источники, истязаемые бессрочными пытками, безотчётно, бесконтрольно, неостановимо умоляют хоть кого-нибудь их спасти. И хранитель не может от этих стенаний абстрагироваться.       В его разуме – тысячи чудовищных исповедей и откровений, тысячи извинений и покаяний, тысячи горячечных клятв и обещаний «больше не». Он никогда бы не пожелал никому стать свидетелем хоть крупицы из этой ужасающей, грязной искренности. И никогда не стремился сам даже грамма от этого кошмара узнать.       Но вот он – реверс монеты с гравировкой «Человечество». Тёмная, даже могильно чёрная сторона Луны. Во всей своей обнажившейся, гнилой «красе».       «Да, я бил её, но бил за дело! Эта мелкая сволочь, благодаря своей окочурившейся мамаше, сидела у меня на хребте и не могла выучить несколько элементарных правил! Плод огромной любви? Дочь шлюхи, капающая мне на нервы! Это она во всём виновата, а не я!»       «Меня спровоцировали! Кто просил их надевать такое? И никто ведь не умер! Я был осторожен! Даже подбрасывал ещё живые тела под двери госпиталя»       «Он, его потаскуха и её горланящее отродье заслужили. Трахаетесь в нашей общей машине, которую мы вместе выкупили в салоне? В ней же и кормите рыб под мостом. Мне плевать, что прошло полтора года! Он принадлежит только мне!»       Гук барахтается в этой трясине, но выплыть не способен. Пальцами ныряет в волосы и стискивает голову, словно это прогонит инородные вопли и стоны. На хищные костёрные языки внимания не обращает. И без того слипшиеся от пота, резные веера пропитывает другая солёная влага. Обиженная, разочарованная. И в себе самом в том числе.       Как он в этом жужжащем океане обнаружит крошечный, утраченный островок? Как достанет до подопечного, если сквозь эмоциональную бурю не улавливает и намёка на него или бесполезную сейчас связь?       Тянет закричать. Да только вряд ли блондин услышит.       Чону необходим призыв. Конкретный, чёткий, намеренный. Не банальное «подумал-вспомнил». Иначе он не успеет. Без маяка заплутает и никого не найдёт.       Но ведь у чёртового демона «мне не нужна твоя помощь, нужно лишь присутствие». Он, скорее, сдохнет, чем позволит застать свою слабость. Потому что не настолько ангелу доверяет. Вообще не доверяет ему ни насколько.       По штанине проезжается подло подползшее пламя. Ошпаривает голень, и юноша оторопело гасит материал. Такими темпами они оба здесь, по отдельности, заживо сгорят. У него есть альтернатива – улететь, но какой в этом смысл? Абсолютно никакого.       Наверное, Люцифер не предугадал, что его «троюродный племянник» такой безбожно… глупый. И между Небесами и Адом предпочтёт… поджариться.

♪ Woodkid - Ghost Lights

      Мрачную самоиронию в сознании вдруг простреливает невозможное и несбыточное. Целую нановечность брюнету кажется: он так истошно и бешено этого желал, что ему попросту пригрезило. Но нет.       Яркий импульс повторяется, весь пронизанный отчаянной,       «больше не смогу»       одинокой,       «где ты?»       чистосердечной       «пожалуйста»       просьбой.       И Гук срывается с места. Сразу на сверхзвуковой. Прямо в пекло. Подпаливая кончики ресниц. Самоотверженно и бесшабашно.       Ему хватает миллисекунды. Впереди – ничтожный клочок каменистого грунта в пылающем, сужающемся коконе. На нём – преклонённый и подкошенный силуэт на коленях. Ониксы взволнованно скользят по безжалостным ожогам, но сам обладатель словно их уже не замечает.       Хранитель не колеблется: бросается к согнувшемуся комочку, зарабатывая пару кровожадных, огненных «штампов». Хочет на автомате их обоих на поверхность перенести, но не удаётся. Пак точно прирос.       Ладони, поспешно поймавшие чужие плечи, стараются растормошить – тщетно. За локти уже начинает кусать подбирающийся огонь, и переполошенный антрацитовый взор в панике мечется по скорбному, как в посмертной маске лицу с сомкнутыми полумесяцами:       - Чимин!       Нет ответа.       - ЧИМИН! – перепуганные нотки окликают громче.       Ничего.       Сводимый с ума не замолкающими голосами, долбящимися в висках, Чон не рискует проникать в другой, явно терзаемый и запертый в самом себе рассудок. Но надо что-то делать. Времени у него нет. Геенна проглатывает последние миллиметры «до».       Мозг сдаётся, кладя на плаху несчастную, никудышную рациональность. Руки сами, будто это очень естественно и знакомо, обнимают напряжённые лопатки. Из своих же, избавляясь от «исчезательной мантии», расправляются смелые, мятежные крылья. По молочному сиянию тут же мажет несколько искр, но им всё равно. Они укутывают сжавшуюся фигуру, заслоняя от жара.       Подбородок льнёт к изгибу шеи, шёпот тает около уха:       - Я не вытащу нас отсюда, если ты мне не поможешь. Ты обязан сам отпустить то, что тебя держит. Ад не для тебя, Чимин. И я верю, что ты на него не обречён.       Агаты беззаветно прикрываются.       Янтарь судорожно распахивается. Впивается в мерцающие перламутром перья перед собой и видит, как те кое-где тлеют прожжёнными, багряно-чёрными прорехами.       Это неправильно!       Блондин в прострации и совсем ничего не соображает. Но так быть не должно!       Иссушенные, лопнувшие трещинками губы шокировано хрипят:       - Чонг…       Владелец имени, впервые почти произнесённого этим, пусть и еле различимым тембром, с облегчением, утомлённо улыбается. И повреждённые «в высь» взмахивают, оставляя разъярённое полымя внизу.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Приземление не особо деликатное. Ну, то есть, «пассажира» опускают на какую-то мшистую поляну весьма аккуратно, а вот сам «пилот» неуклюже валится рядом на бок, даже не пытаясь смягчить падение. Дышит надрывно и неглубоко, как стриж, наглотавшийся промышленного смога.       Замыленные, рефлекторно слезящиеся лунные дольки, чей хозяин всё ещё функционирует лишь на уровне инстинктов, аварийно исследуют кучерявый, спутанный затылок, испачканный золой капюшон и худи, в нескольких участках обуглившуюся сквозными дырами. Того снежного, невесомо-пушистого сгустка света уже нет, поэтому оценить, как интенсивно и тяжело его потрепало, невозможно.       Пальцы своенравно, суетливо цепляются за плечо и разворачивают брюнета на спину. Чайный взгляд тщательно сканирует заломленные брови, бледные веки, оградившие измождённую ночь, графитный штрих сажей на щеке. Как бы хренов мчсник не терпел – не кривиться, тихо шипя через стиснутые зубы, не получается. А это выдаёт со всеми потрохами: крылья пострадали. И не слабо.       - Глаза открой, - строго и властно, с закипающей в артериях злостью.       Мордашка, безуспешно силящаяся разгладиться, хмурится:       - Дай мне минутку…       - Посмотри на меня!       Ультимативная фраза звенит сталью, и юноша неохотно подчиняется: заторможено моргает и встречается с медными, высекающими электрические разряды радужками. По-шпионски быстро проверяет прежние ранения на чужом теле и удовлетворённо успокаивается: успел залечить, пока батарейка не обнулилась.       Зато подопечный наоборот, успокаиваться совершенно не планирует - без труда читает картонное выражение «всё хорошо» и потворствовать ему не собирается:       - Ну и что ты там устроил?! Что это было?!       - Оправданный риск и сопутствующий ущерб.       - Какой, блять, оправданный риск?! Ещё немного, и тебя можно было бы в KFS как оригинальный баскет продавать!       - Переживаешь? – шутливости в бормотании не наскребается. Гук пробует чуточку приподняться, но морщится и снова оседает на траву: рановато.       - Тему не переводи! По шкале от одного до десяти насколько тебе больно?       - Три.       - Лжец из тебя дерьмовый!       - Мне просто необходимо время, чтобы восстановиться. И я буду в порядке.       - Ещё бы! Прикончить бы тебя наверняка, чтобы не повадно было! - чтобы не ощущать это противное внутреннее содрогание и защемление аорты. – Зачем ты вообще попёрся в Инферно?!       Децибельную, незаслуженную претензию - ты же сам позвал меня - Чон зеркалит своей:       - А ты зачем меня оттолкнул?!       И пялятся друг на друга два возмущения. Вот только это «зачем» одно и то же, одинаковое, взаимное. Но оба не решаются его даже для самих себя озвучить.       Миниатюрная ладонь, наконец, неловко разжимает смятый плюш, и Пак, чтобы упрямая, баранья рожа ещё прочнее не бесила, переключается на их пристанище, озираясь. Под ногами – лог, устланный мхом и редкой, полевой растительностью. Поодаль – оплетённые вьюнком, очень древние руины, среди которых уцелел только жалкий фрагмент фундамента. Края оврага, зеленеющие кустами камелии, простираются по сторонам в форме слишком явной воронки.       - Что это за место?       - Одна из точек великого сражения Михаила и вражеской орды. Тут прежде находился храм, но в разгаре битвы от него ничего не осталось. И от монахов – тоже. Поэтому земля, вроде как, благодаря их бескорыстной жертве, стала святой, и нечисть на неё ступить не может. Даже сам Дьявол… Поэтому, думаю, тут относительно безопасно, - судя по всему, измочалило Гука не хило, раз в собственной исторической справке он подвоха не замечает: один-то представитель низших уже здесь и ему вполне комфортно.       Демон же несостыковку игнорирует. Причины у неё, скорее всего, те же, что и у подверженности та́ртарному пламени. Но хранителю о них знать пока не стоит:       - Надо же, какая удобная локация! И сколько таких на планете?       - Мало. И… я не должен был рассекречивать ни одну из них, - сконфуженно лепечет ангел.       - Я никому не скажу.       Обсидианы снова прячутся за ресницами, будто пережидая новый, мучительный прилив. Для бдительного карамельного взора не «будто» - он в этом убеждён. Нетвёрдая интонация почему-то виновато просит:       - Мне нужно отдохнуть совсем чуть-чуть, и тогда…       - Отдохни. Столько, сколько потребуется, - с каким-то чересчур внезапным теплом перебивает Чимин и возвращается к удивлённому смородиновому вниманию своими полумесяцами.       Очень непривычно видеть в них не усмешку, издёвку, холод, нарочитое пренебрежение или грубость, а тревогу.       Брюнет робеет и теряется.