Перья и чёрная кровь

      Не мёрзнущий даже без своего обожаемого пледа и очень удобно угнездившийся «птенчик» действительно совсем скоро отчалил от кромки бытия на плоте, сотканном из золотого песка, в страну пускающих табачные облачка гусениц и шизанутых, мартовских опять-сука-ты зайцев. Однако, и его персональный обогреватель с не унимающимся весенне-лепестковым ураганом под рёбрами не особо долго в бодрствующем, созерцающем чужой фасолевый росточек, крепко его обнимавший, режиме провёл.       Он ведь схитрил тогда. Либо это умиротворённое посапывание брюнета было дико заразным, либо человечность уже настолько дышала в затылок, что «спать» записалось в одну из ненужных, досаждающих потребностей. Да и когда всё, о чём постоянно тревожился, оказывалось так близко, в руках, становилось, наконец, по-настоящему спокойно.       Поэтому, зарывшись подбородком в кудрявую макушку, Пак тоже провалился в восстанавливающую энергию темноту. И, что не удивительно, пробудился значительно раньше своего накалдырившегося не-хранителя. Примерно через восемь безмятежных часов.       За время дрёмного беспамятства они поменялись в положениях «большая и маленькая ложка». Теперь не по размеру, а по оплетающему статусу, «большим» являлся блондин, а его окольцовывающий чужую талию захват, для надёжности, прочно держали чужие, чуть прохладные пальцы.       «Ну вы прямо как выдры, которые, ночуя на открытой воде, цепляются лапками, чтобы остаться на плаву и не потерять друг друга», – наверняка ляпнул бы глупо лыбящийся Джун.       Чимин от такой ассоциации тоже глупо заулыбался. Но ему простительно: никто же не увидел этого секундного, совершенно неподконтрольного ему, восторженного безобразия. После попытался наиболее незаметно выскользнуть из их общего, тёплого и тихого мирка: последствия весёлого интертеймента для простых смертных, в отличии от читерских сверхъестественных существ, особенно в первый раз, стопроцентно выливались в похмелье. И стоило устроить по максимуму разгромное, издевательское «доброе утро» Киму, заодно добыв обезболивающие таблеточки для смольного, скорее всего планирующего гудеть и трещать, котелка.       Но, как только миниатюрная ладонь начала партизанское отступление, поразительно чуткий разум среагировал молниеносно: её сжали сильнее, а хриплый, не проснувшийся ещё тембр пробормотал:       - Не забирай.       - Неужели твоя вчерашняя храбрость не превратилась в тыкву, о прекрасная Золушка? – смешливо прошептали, склонившись над ухом, пухлые губы.       - Что? Какая храбрость? – безапелляционный браслет на запястье немного ослаб.       - «Кусаться здорово! Это как поцелуй, у которого есть победитель», – чьи великие слова?       - Я такого не говорил!       - О, ты не только «не говорил», но и продемонстрировал.       Юноша окончательно проснулся. И отпустил легонько пощекотавшую его кисть. С причёской «первый полёт в аэротрубе» медленно сел, растерянно воззрившись на ехидно ухмылявшегося провокатора:       - Ты придумываешь!       - То есть и то, что некий упитый мистер перепутал наш скромный остров с Антарктидой, ультимативно требуя у Намджуна в кратчайшие сроки привести пред его светлые очи пингвина, я тоже выдумал? Или то, как он же нерестовым лососем выпрыгивал из моих рук, крича: «Не трогай меня! Мой Чимин за это твои культяпки с удовольствием оторвёт»? Или его очаровательнейшие попытки подкатить к собственному отражению в зеркале?       Неподдельное смятение на помятой физиономии росло в геометрической прогрессии с каждым новым «фактом».       - А как я еле-еле остановил его от забега и последующего заплыва по ледяным волнам, потому что нетрезвый некто с ужасом вспомнил, что он – не представитель прямоходящих, а самый натуральный кит, отставший от стаи? И снимал чужие ботинки, так как самостоятельно их обладатель это сделать не мог, объясняя свой отказ тем, что «эти пальцы – не его»?       - Какой кошмар, – стыдящееся лицо стало ещё и несчастным. – Прости, пожалуйста…       Блондин, поняв, что палку несколько перегнул, пошёл на попятную:       - Ну ладно, может, последнее я и придумал, но мораль во всём этом: не позволяй никому втянуть себя в то, что способно привести к не очень позитивным, не проверенным результатам. Или, если проще: не иди на поводу у одичавшего в своём захолустье лесника, особенно, когда меня нет рядом.       Чон послушно закивал, и не совсем ещё утративший коварство демон не сумел себя затормозить: ласково потрепал по взъерошенной чёлке.       К затейщику беседы о высших материях, наполненной алкоголем, он настоял завалиться без стука, с фанфарами и фальшиво спетым «Good Morning, Vietnam». И даже всем своим видом умолявший о пощаде мужчина с отпечатавшейся фактурой диванного покрытия на щеке жалости у справедливого мстителя не вызвал. Его, страдальчески скривившегося от приглашения «съесть жирнейший окорок, фаршированный беконом и зажаренный в кипящем масле» отправили в привычный, ежедневный дозор в единственном числе. Так уж и быть, пожертвовав стакан холодненькой воды и спасительную пилюльку от мигрени.       - Проветришься на свежем воздухе и поразмышляешь над своим поведением, – суровый карий прицел отметал любой компромисс. – Без меня. Я себе вчера освобождение заработал. По твоей щедрой, без спроса потчующей скотчем милости.       - Ты хуже матери-настоятельницы в монастыре! Ну или просто строгой, хлопотливой мамаши. Ещё скажи: никакого секса до замужества! И вообще, вот тебе, доча, лягушка, напяливай на голову и без неё на улицу не выходи.       - Чего?       - Хэджабу нахлобучь и без неё к посторонним людям ни ногой, – перефразировал мастер каламбуров.       - Ой, десять баллов Пуффендую за трансфигурацию мух в слонов. Гиперболизация – явно твой конёк-горбунок. И про секс я такого никогда бы не сказал, – отбил упрёк Пак, на последнем предложении подмигнув агатам. Те обескуражено округлились, смущённо моргнув. – Поторапливайся давай, там чудом уцелевшие после твоих прошлых визитов животные с посттравматическим расстройством уже соскучились.       Судя по всему, на самом деле подгрызаемый совестью шатен дольше пререкаться не стал: покорно экипировался в любимый, непродуваемый камуфляж, извинительно глянул на младшего, пребывавшего в противоположном от «огурчиково-бодрого» здравии, и просочился за дверь.       И если пропускавший завтрак егерь Чимина не волновал совершенно, то его «собутыльнику» он смаковать заманчивую, голодную пустоту желудка запретил: быстро заварил крепчайший байховый эликсир, размешав его в кружке с сахаром и лимоном, помыл купленные с неплохой скидкой фрукты и принёс всё это угощение к столу.       За ним сидел бледный, старавшийся слишком резко не шевелиться, чтобы не бередить набат в висках, раскаявшийся во всех смертных, даже не своих грехах, брюнет. На продукты он поморщился с отвращением.       - Только чай и яблоко. Перекусишь – станет полегче, – тёплая карамель сочувственно искупала в себе чёрносмородиновое уныние. – И анальгетик скоро подействует. А на десерт можно лакрицу.       Искренность забавного вечернего откровения подтвердилась сразу же – не то, чтобы прежде этого не случалось: даже сомневаясь, что кусочек чего-то съестного ему поможет, Гук на чистом доверии, нехотя, но принялся за еду.       - И каким весомым поводом хренов энтузиаст уломал тебя накваситься вместе с ним? Отмечать вам было нечего, поэтому «радостную» причину можно исключить. От скуки ты бы на такое не подписался. Остаётся третий вариант – способ утопить печаль, – тень переживаний просквозила в бдительном взоре. – Так что у тебя за печаль?       Не зависимо от свинцового, гулкого диссонанса в сознании, оно без труда выволокло из архива предшествующий хмельному сумбуру диалог и чужие, защемившие клапаны фразы. А «печаль», до сих пор затаённая, даже сейчас перебивающая мучающийся интоксикацией мозг, заныла за лопатками несколько укорительно.       Чон, колеблясь, как последний лист на клёне в конце октября, встретился с не маскирующими обеспокоенность полумесяцами. Если уж верить, то полностью, так? И доверять всего себя, с изъянами, недостатками, сколами и увечьями? Ну что ж, он может хотя бы попробовать:       - Только обещай, что не будешь ругаться и никак, вообще никак не свяжешь мою проблему с собой.       Напряжение в облике напротив возросло, но тон не дрогнул:       - Обещаю.       Ещё секунд пятьдесят тикали тишиной, по крупицам наскребая смелость.       - Пусть крыльев я и лишился, но по-прежнему ощущаю их призрачные отголоски. И это не особо… не очень приятно, – выпалив позорный секрет, юноша на автомате зажмурился, ожидая реакции.       - Всё это время? Постоянно?       - Да.       - И насколько тебе больно? – прозвучало тихо.       - Ничего из того, что нельзя было бы потерпеть. Правда! Я привык уже! Даже внимания не обращаю! Хоби-хён не обнаружил эту аномалию, значит, не такая она и ужасная, – один глаз разомкнул ресницы, чтобы узреть потемневшую медь и всеми силами удерживаемый за узды самоконтроль.       Пак судорожно вздохнул, заперев в самой дальней внутренней каморке законно возмутившееся и гневное, но спектр опасений о чужом состоянии и встревоженность прятать не стал:       - От чего ты защищал меня на этот раз? – моей собственной неосведомлённостью.       - От чувства вины. Которое было бы абсолютно безосновательным. И в которое ты бы окунулся, несмотря на все мои убеждения в его беспочвенности.       Чёртов хранитель. Невозможный, неисправимый, всегда заботящийся о нём, но никогда – о себе, хранитель. Как с тобой быть? Как тебя самого сохранить? Как тебя не…? Как тебя не?       Блондин поднялся, стремительно зашагал на кухню, пошуршал там пакетами, возвратился и плюхнулся обратно на стул. Прямо перед насторожившимся визави вытянул пятерню, на которой очутилась ещё одна, не замеченная вчера её главным фанатом пачка солодковых, угольных конфет-косичек:       - Клясться на Библии в нашей ситуации – полный абсурд, так что, думаю, подойдёт нечто более ценное. То, что тебе нравится и дорого. Поэтому положи руку на эту упаковку лакрицы и прямо сейчас поклянись, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не скроешь от меня свою боль. Ни физическую, ни любую другую. Я обязуюсь сделать то же самое. Всё на двоих, уже ведь обсуждали. Но теперь на кону твои любимые сладости, так что мотивов нарушить обет меньше, – строгие нотки не сердились, нет, только хотели показать всю важность момента.       Изумлённые ониксы завороженно пристыли к пылкому янтарю, а пальцы сами собой легли на хрусткий материал, кое-где притронувшись к коже.       Нечто более ценное? «Нравится и дорого»? Из-за стола можно было и не вставать. Хватило бы твоей ладони.       - Клянусь.       - Я тоже. А теперь домучай уже своё яблоко, и пойдём валяться двумя тюлешками на огромном кимовом диване в мой заслуженный выходной.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Без сокрытия груза, в прямом и переносном смысле погребавшего под собой плечи, прожигавшего незримые прорехи в несуществующих перьях, было гораздо проще. Будто ещё один барьер между ними рассыпался, и смехотворное расстояние в пару недовысказанных слов сократилось на половину.       А взамен этим растаявшим, иллюзорным сантиметрам пришли взгляды. Неминуемо сталкивающиеся, застревающие друг на друге, долгие и чересчур осязаемые. Медовый и терпкий искушал, испытывал на прочность, лукавыми искрами вынуждал вспыхивать и гореть. А обсидиановый ему это безропотно разрешал. Пропускал в самую глубину, не боясь, что увидят слишком много или неправильно увиденное поймут.       Случайные касания превратились в неслучайные прикосновения, ставшие неотъемлемой частью каждого дня. Даже самые невинные, ни на что не претендующие, они всё равно разгоняли мурашечные табуны по позвоночнику брюнета, заставляя давиться тем, чем, по идее, следовало дышать.       Он тоже хотел вызвать нечто подобное в своём импровизированном сопернике по игре «кто кого затрогает», но тот на все, более скромные, чем его, поползновения соблазнительно улыбался, подмигивал и смущаться не планировал совершенно.       - Чимин полугодовой давности мне бы такой дерзости не позволил. Шарахнулся бы, как от проказы, или по пальцам треснул, – однажды неуклюже пошутил юноша, когда его кисть, невзначай проехавшуюся по острому колену, поймали и зафиксировали на месте, сопровождая это обольстительным прищуром.       - Того «Чимина полугодовой давности» я всей душой презираю, – внезапно очень серьёзно ответил Чимин этот, в наличии у себя души уже не сомневающийся.       Но даже самые беспардонные его «посягательства» не переходили грань. И напитаны были чем-то аккуратным, бережным, оберегающим. Всё чаще неширокая ладонь машинально, без ведома хозяина опускалась на чужую спину, рефлекторно, словно для собственного успокоения ту поглаживая.       И, что уж таить, Гуку этого катастрофически недоставало. Потому что «принять» он способен был гораздо больше. Улавливал это большее в пряном взоре, продолжительном я-не-уберу-руку-пока-не-закончится-выдержка, в тонко, а иногда и не очень тонко намекающих репликах.       - Я стараюсь дочитать Стивена Хокинга, которого так рекомендовал Намджун, – пыхтит безуспешно пробующий сосредоточиться на тексте поклонник научной литературы, чуть не дымящийся под неотрывным вниманием.       - Это не делает тебя менее привлекательным, – непринуждённо фыркает Пак.       - Будь, пожалуйста, терпимее к хёну. Он нас, вообще-то, без всяких претензий приютил! –восклицает Чон, когда они спорят о какой-то ерунде насчёт накосячившего мужчины.       - «Обаятельный»? Вполне. «Чуткий»? Очень даже. Но я такой только для одного на Земле человека. И не путай это с «покладистостью», – не поведя бровью, заявляет демон.       - Доброе утро, – лепечет сонное, преступно домашнее, со взлохмаченными кучеряшками, сладко зевающее черноволосое создание в один из понедельников.       - Рай, наверняка, все локти искусал, упустив лучшего ангелочка из своего гарнизона. Но если будут искать, я тебя не выдам, – хитро сверкают лунные дольки.       - Я думал, ты не любишь Небеса и всякое их упоминание…       - Ты – самое прелестное из исключений.       И много ещё такого. Компрометирующего, накаляющего воздух, электризующего пространство. Манящего, многозначного, наполненного чем-то новым и стихийным. Того, что совсем рядом, концентрируется, намагничивается, растёт, но не пересекает зачем-то нарисованную метафорическим карандашом черту. Чего-то опасается, от чего-то стремится оградить, хотя этого не требуется. Никто об этом не просил.       Гук устаёт балансировать на краю, но не проваливаться, не нырять с головой. Систематически накапливает храбрость. Борется с периодически подчиняющим стеснением, учась шикать на него и игнорировать. Делает себя отважнее, чем он есть. Потому что иначе его продолжат холить и лелеять, как прихотливую, слабенькую лилию в горшочке за стеклом ботанического сада. А подобное его категорически не устраивает.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Сегодня суббота. Ленивая, особо ничем чрезвычайным не отличившаяся, уже закатившаяся за горизонт ослепительным шаром и замотавшая Исландию в полог из густого, мглистого ультрамарина.       В обители Кима свет потушен. У него с очередной дискуссии о благих намерениях и их не всегда благих результатах, порождённой безобидным сериалом, буквально уволокли ещё много чего рассчитывавшего возразить оппонента. Но блондин был непреклонен: подзадолбался наблюдать за полемикой, заглушающей персонажей на экране, громыхнул: «Правым провозглашается грачонок, потому что у него абсолютная привилегия от судьи, тобиш меня» и увёл того, не получив на собственнические, беспардонные действия никакого сопротивления.       А вот в соседнем домике окна рассеивают тьму привычными оранжевыми квадратиками. Ночник малюет недозревшей рябиной по всем поверхностям и цветам, ненавистная пижама надета, кровать спружинила и примята на обеих своих половинах.       Чон не спешит пододвигаться и клубочиться в обоюдном «рядом» по незаметно сложившейся традиции. Лежит на боку, даже не пытаясь импровизированную дистанцию преодолеть, чуть взволнованно, но прямо в недоумевающие полумесяцы смотрит. Всю отвагу внутри фокусирует и произносит:       - Хватит со мной осторожничать.       Удивление на обращённом к нему лице разливается подлинное:       - Ты о чём?       - Обо всём. Но в большей степени о моментах, когда ты себя одёргиваешь и останавливаешь.       - Понимания, что ты имеешь в виду, до сих пор нет, – хмыкает озорная интонация, шуткой маскируя то, что её автор всё прекрасно понимает.       - Чимиииин! Я не умею говорить о таких вещах прямо, у меня нет… – совсем теряется юноша, смущённым обликом демонстрируя, чего у него нет – решимости. Пауза нанизывает на себя секунды, но ждать и снова откладывать глупо, раз уже начал. Поэтому он выпаливает так, как умудрился сформулировать: – Тебе можно. Я не хрустальный, не сломаюсь. Тебе можно зайти дальше. И… я хочу этого. С тобой.       Потому что невыносимо уже биться мотыльком о створки лесного фонаря, в котором мерцает живой огонёк. Ловить крохи его тепла, лишь мечтая о том, каким мощным оно будет, если достичь. И беситься от невозможности добровольно себя в нём сжечь. Раз и навсегда.       Чайное внимание, которое и так всецело принадлежало ему, прикипает к стрижиным, зыбким зрачкам ещё прочнее. Проникает за их кромку, уже всё для себя в угловатых словах уяснив. Ищет там уверенность, а не самоотверженность и ненужное геройство. И находит.       Пак улыбается.       Долго речь репетировал, дурилка? И краснел от вариантов, прокручиваемых в разуме, так же?       Никогда, даже в самых наглых фантазиях я не вообразил бы, что ты будешь об этом просить.       Нельзя быть таким. Это тяжело, знаешь? Я же физически не способен тебе отказать. А сейчас, с подобным карт-бланшем на самое сокровенное… Ты даже не представляешь, что мне предложил. И какого самообладания стоит деликатность. Медленность.       - Иди ко мне.       

♪ ALEKSEEV - Forever

      Брюнет, замерев где-то посередине двух ударов галопирующего в ушах пульса, на середине изумлённого выдоха, подаётся вперёд. Его за подбородок цепляют короткими пальцами, направляя, уже точно перечёркивая обратные пути. Вновь без запаса оксигена в лёгких, нерасчётливо, но так пылко целуют.       Последнее, эфемерное и неказистое «между» растворяется.       Губы, дико истосковавшиеся по этому волшебному «вместе», теперь не желают разъединяться. И пусть без кислорода, пусть он жизненно необходим уже обоим – неважно. Друг другу они жизненно необходимы в тысячу раз сильнее.       В углубившемся, смешавшем «чужое» и «своё», отнявшем у этих определений хоть какой-то смысл поцелуе сквозит жажда. Нехватка. Потребность лютая, усмиряемая прежде с обеих сторон, но всё равно рано или поздно взбунтовавшаяся бы.       Блондин отрывается на мгновение, лишь чтобы окончательно притянуть Гука к себе, нависнуть сверху, закрыть от всего остального мира. Потому что никчёмная планетка его недостойна. Небеса, потворствуя собственному идиотизму и слепоте, выгнали. Ад никогда не доберётся. И он – его. Ничей больше.       Заветы-печати расцветают на лбу, скулах, абрисе челюсти и неизменно возвращаются к зовущим их, припухшим губам, где под нижней, как маячок – крохотная родинка. Бывший ангел отвечает на это своей россыпью влажных касаний там, до куда смог достать. Шёлково оплетает чарующее лицо, но есть в этом жесте отчаянное «не прекращай» и «не уходи».       Пионовые лепестки и не думают о подобном. Путешествуют по его шее более властно, даря ей не только мокрые, остывающие от дыхания вензеля, но и засосы. Руки проскальзывают под флисовую ткань, заново исследуя простреливаемый мурашками живот, талию, вибрирующие от растревоженной за ними ласточки рёбра.       - Хоть мне и нравится твоя пижама, её придётся снять, – шепчет охрипший тембр, а проницательный взгляд отслеживает мельчайшие изменения. Любой намёк на страх – и он остановится, неукоснительно себя затормозит. Но на неоглашённые «Точно?», «Всё хорошо?» получает громкие, кричащие без звука «Да».       Чон, пусть и робея, согласно кивает. Ни капли не жалеет свою, полетевшую на пол рубашку, румянится ещё алее, однако бормочет безапелляционно:       - Твоя очередь.       Демон давит лукавый смешок, и тоже стаскивает с себя футболку, не отстраняясь, заставляя чужие потряхиваемые пальцы ему помогать. Гипнотизирует не рискующую отвлечься чёрную смородину настолько лавовым и горячим, что…       Её обладатель почти воспламеняется.       Кто, кто безмерно коварный и беспощадный посмел создать такие глаза? Ими одними завоёвывать империи, испарять океаны, испепелять облака и всех, кто за ними прячется.       К бесформенному, розовому плюшу на ковре добавляется белый, хлопковый комок с принтом «LOVERS». И надпись права как никогда. Теперь они – кожа к коже, ярче, совсем на ощупь. Оба путаются во вдохах, выдохах и стонах, дрейфуют в статическом электричестве, простёгивающем рецепторы и заряжающем магнитное поле.       В том уже не просто притяжение – неподкупная, колоссальная гравитация, стирающая наречие «врозь» со страниц общей истории.       Ладони то припаиваются друг к другу, складываясь в замок, то снова подушечками проезжаются по плечам, груди, бокам. Более опытные и напористые ныряют под резинку на тазовых косточках, превращая чужую тональность голоса в тонкую и дрожащую скрипку.       Гуку слишком. Ещё слишком мало и уже слишком много. Слишком близко. Слишком жарко. Температура подскакивает, карминным закатом окрашивая щёки. Словно читая невысказанные, буйные мысли, в разгром истребляющие замявшуюся непорочность, Чимин неторопливо стягивает с него штаны.       И вновь ни тени испуга.       Как приструнить восторженный рассудок?       Пак знает, что за бутылочка болтается прозрачным гелем в верхнем ящике тумбочки. Пак не знает, когда именно она там появилась, но по чьей инициативе – предположить несложно. И вот за это он поблагодарил бы Намджуна без фальшивого радушия. Потому что хочет всё сделать так, как надо. Без боли, без слёз, рефлекторно выступивших в уголках и склеивших ресницы остриями копий. Этого у юноши и так было достаточно. Пора окутывать тотально противоположным. Удовольствием, например.       Блондин действует аккуратно, готовя его к грядущему этапу. Не забывает чутко вглядываться в калейдоскоп эмоций, который рисуют росчерки бровей, подрагивающие веки, смачиваемые слюной губы.       Это иная ступень доверия. Та, до которой ещё не добирались. Более хрупкая, интимная, важная. На которой нет места сомнениям, вообще ничему лишнему, кроме них двоих, места нет. И один будто твёрдо поднимается на неё, подавая ладонь, а второй принимает ту без колебаний. Следует безоговорочно, пусть для него эта лестница – неизвестность. Но его ориентир обязательно проведёт за собой и всему научит. А наивность и неискушённость не вызовут усмешки. Лишь ласковую, ты-мой-славный улыбку.       И когда дискомфорт исчезает, а распалённое, тугое и жгучее желание узлами сворачивается внутри, остаётся финальный рубеж. Язык не способен что-то связное породить, поэтому за него спрашивает растопленный гречишный мёд.       Я продолжу?       Уверен?       Сойдём с ума вместе?       А в ответ живой космос вспыхивает новыми галактиками. В смольноволосой голове даже эха от агрессивно вдалбливаемых «отчизной» и наставниками догм нет. Никакого осадка от титановых, казалось бы, истин о противостоянии Света и Тьмы. Об их жёсткой, непримиримой борьбе.       Брюнет давно избавился от дурацких ярлыков, рамок и табу. То, что искренне, не может быть неправильно. А с Чимином всё не только правильно, но и безопасно. Необходимо. Он был первым во всём. Его первым всем. Первым диалогом, первым поцелуем, первым как-же-чертовски-больно и не-вылечить. Первым и главным смыслом.       Чон не боится. Он, наконец, без условностей, павший и бескрылый, но всё равно нужный, дома.       Видимо, весь концентрат этого трепетного и щемящего отражается на заблестевшей, чернильной глади, потому что у демона к чертям обесточивает все четыре аортально-митральные камеры, и чечёточный ритм уносит в барабанную энтропию. Он начинает медленное движение, мягко прижимая согнутые в коленях ноги. И захлёбывается линией ночного, звёздного горизонта вместо глаз, которую ему, несмотря на невозможность, удалось достичь.       Тела теперь – одно целое. Души – тоже. Сердца резонируют в хаотичном «неразлучно». Безвоздушный, взаимный глоток – последняя деталь, завершающая идеальный пазл.       Пак не спешит рушить выделенную на привыкание паузу. Щекочущим, пенным прибоем прокатывается по вискам, сцеловывая выступившую соль, невесомо чмокает в плечо, когда руки обвивают его шею.       В сознании у не-ангела бьётся:       Продолжи.       Может быть, я сгорю. Не выдержу.       Плевать.       Сделай это со мной.       Пожалуйста?       И Чимин, его персональная, безграничная Вселенная, втиснутая в одного человека, будто слышит. И, конечно же, слушается. Тягуче, плавно наращивает темп, не даёт окружающему, искрящему воздуху украсть мелодичные стоны. Сам выпивает их, гармонирует со своими. Напряжённые бёдра обхватывают его, скрещиваясь лодыжками на пояснице, и так ещё ближе, почти насквозь. Хотя куда уже больше?       Гук цепляется за него, как за единственную соломинку в бушующем водовороте, прокладывает прочнейший, напитанный магией мост-Биврёст между лихорадочными взорами и сохраняет зрительный контакт всеми силами. Словно отвернёшься – и не станет ничего.       Они и вправду сходят с ума вместе. Задыхаются. Горят.       Летят.       Блондин мажет губами по вьющимся от пота прядкам, прикусывает мочку, как самый главный победитель, и хрипит тонущему в гемоглобиновом марше слуху:       - Как же       Толчок.       - Ты       Толчок.       - Прекрасен,       Толчок и вся нежность, что у него есть.       - Чонгук.       А у того сверхновая сияет в расширившихся ониксах. Он смотрит так, будто не было ничего фатально-печального, разбивающего, вырывающего крик из груди и перья из лопаток. Смотрит так, будто Пак успел его поймать.       И супернова действительно коллапсирует. Уже общая, одна на двоих. Освобождает сжавшиеся в сингулярность, в точку с гигантской массой чувства, и те разливаются волнами оттенков всего цветового спектра. Эйфория, только зародившаяся как явление в этот судьбоносный миг, плещется в капиллярах, томящим расслаблением пронизывает мышцы, пёстрыми всполохами озаряет темноту под непроизвольно зажмурившимися веками.       Приятная усталость стелется за ней по пятам, но они не отпускают друг друга из объятий. Потому что кажется: не было никогда этого неуютного «раздельно». А если и было, то теперь они совсем разучились в неудобном и неправильном «порознь» существовать.       Сегодня суббота. В комнате немного душно и апельсиново-закатно. Несчастное одеяло валяется скомканным и жутко обиженным где-то в изножье кровати. Счастливый, пушистый сгусток тепла взаимно греется между двумя солнечными сплетениями, которые по-прежнему друг к другу «вплотную». Сплетены пальцы, взгляды, улыбки.       Во всём мировом времени и пространстве ещё не было мгновения лучше, чем это. И вряд ли когда-нибудь будет.