Перья и чёрная кровь

      Все те жалкие пять минут, за которые блондин преодолевает разделяющую их дистанцию, Чон экстренно, по песчинкам собирает в сознании сумбурно разбегающиеся буквы. В бо́льшие единицы языка они складываться не желают, будто стараясь отсрочить неминуемое и в этот раз. Отложить его, отменить, мотивируя физической неспособностью или даже слабоумием, если это поможет. И пусть вместо мозга всё, что должно быть озвучено, уже давно заучили и вы́стучали пульсом клапаны.       Но пасовать нельзя, «подходящий момент» ждать – тоже. Мало ли, что там взбредёт в нимбами венчанные бошки. Он не может оставить им ни одного пути. Обязан стереть любую дорогу к себе, и, следовательно, к его приоритету. Поэтому говорить надо сейчас. Как бы волнительно и чуточку пугающе это не было.       Когда промежуток уменьшается до смешных десяти шагов, а полумесяцы с задорными искорками улавливают забавный трепет напротив, так выгодно спрятавший разлившуюся внутри фатальность, Пак хмыкает:       - Настолько соскучился, что встречаешь? И кто из твоих таёжных друзей, Белоснежка, напел тебе о том, что я уже возвращаюсь?       - Стая уток прилетела прямо под окно с транспарантом, – подкол зеркалится немного нервозно.       - Десять баллов Гриффиндору за то, что, наконец, усвоили азы чисто слизеринского, тобиш, моего сарказма, мистер, – подмигивает «студент серебристо-зелёного факультета» и мягко цепляет чужое предплечье, потянув к дому. – Пошли, Джун припрётся как и обычно, часов в восемь. А я себе устроил сокращённый день.       - Настолько соскучился? – не может не процитировать юноша, но потом мотает чёлкой, не двигаясь с места. Всё не о том. Давай же, начни, решение ведь принято непоколебимое. И давным-давно.. – Подожди, пожалуйста. Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное…       Личный буксир тормозит, удивлённо смотрит в яркие, самоотверженные ониксы и подчиняется. Становится совсем рядышком, на расстоянии в-пропасть-с-обрыва выдоха и улыбается вопросительно, но уже ободряюще. Будто заочно обещает: «Я понятия не имею, чем ты планируешь поделиться, но приму что угодно. И, конечно же, поддержу».       Обрамлённые ночью зрачки прикипают к этой улыбке, а в разуме вспыхивает кусочек прошлого. Не-ангел, ещё будучи собой без приставки «не», никак не мог отыскать в ком-то образец красоты внешней. Не мог сформулировать, в чём конкретно она проявляется. И каким же был идиотом! Потому что вот она – прямо перед ним: живая, изумительная, непостижимая.       Прекращайте свои споры, человеки, ибо вы все не правы. Причём тут гармоничные пропорции, стереотипы, стандарты? Вы вечность зацикливались не на том. А у меня есть возможность полюбоваться ею в такой нереальной близи… И сберечь её тоже возможность есть.       Больше, почему-то, не страшно. Что самое ужасное с ним творилось? Кометный полёт вниз? Самое разрушительное – наверное, но бояться падать он разучился задолго «до». Потому что впервые упал тогда, на пыльном полу недостроенной, сумрачной многоэтажки. Провалился в чужое, незапертое нутро, окунулся в дымное пожарище, узрел маленькую, незащищённую, с помогите-кто-нибудь взором душу. И именно то падение было судьбоносным. Оно определило всё.       Так к чему теперь медлить?

♪ Tommee Profitt & Fleurie – Chasing Cars

      - Не было ни единой секунды, чтобы мне, только-только осознавшему себя, на Небесах не внушали фундаментальные истины. О том, что моё предназначение – служение высшей цели, распространение «добра и морали», предостережение слабых и заплутавших от греха. Что противоположная нам сторона – это погрязшие в пороке демоны, не достойные ничего, кроме отвращения. Что они сеют лишь беды и страдания, – кроткое чернильное внимание, ковырявшееся в еле проклюнувшейся через сухостой траве, поднимается к озадаченному лицу, потому что уничижительная часть, не затрагивающая его белокурого обладателя, заканчивается. – Может быть, насчёт остальных наставники и были правы, но насчёт тебя – тотально заблуждались. Уже при нашем знакомстве в тебе проступало то особенное, что никак не стыковалось с «дьявольскими канонами».       Пухлые губы приоткрываются, собираясь что-то возразить, но Гук торопливо тараторит вновь:       - Ты щадил людей. Даже дружил с кем-то. Не пытался воспользоваться их скорбью и горем, хотя это было проще и банальнее всего. Ты будто занимался предписанными обязанностями из-за того, что был вынужден, но не выходил за рамки. Не превращал их в тупую, кровавую бойню. Соблюдал свои принципы. А потом… отказался вовсе, рискуя собственной безопасностью, когда увидел, что «тьма» причиняет боль мне. Уже тогда это поражало. А после, когда твоё настоящее, а не навязанное «я» расцветало всё сильнее, у меня уже не имелось ни единого шанса… Со всем своим противоречивым: грубым и чутким, лгущим и честным, обозлённым, но уязвимым, ломающим, жалящим, но сожалеющим, ты был парнем-катастрофой. И поэтому так легко было в тебя… – дыхание комкается где-то в глотке, застревая, сдавливаясь, застывая.       Ещё рано. Ты выложил не всё. Придержи рубежное и заветное до финала. Неизвестно, что грянет после.       Гречишный мёд уже не наполнен недоумением. В нём мечется аварийное беспокойство: просто так подобные откровения не рождаются. Но Пак не перебивает, чуть хмурясь и замерев. А брюнета уже не остановить. Он падает снова, только теперь в самого себя, распахивая настежь рёбра:       - Я не представляю, кого благодарить, но бесконечно рад, что именно ты был моим подопечным. Потому что всё ценное, что я совершил, всё храброе и капельку безрассудное – из-за тебя. Ради тебя я слепил свою лучшую версию, а потом и стал ею. Не думаю, что сумел бы сделать то же для кого-то другого, – агаты припаиваются к янтарю и уже не смеют соскользнуть. – Так что мне плевать, для чего меня создавали изначально. Я хочу и буду считать, что появился на этом свете, чтобы, оказавшись в том баре, заключить узы с тобой, – в медном взгляде на такие пылкие фразы зажигается нечто несогласно-горькое, и Чон считывает причину безошибочно. – Могу повторить это ещё миллион раз: ты ни в чём не виноват. Ну, если только в том, что моя жизнь обрела важнейший смысл. И пусть он далёк от «спасения заблудшего мира». Зачем миру вообще иметь значение, если у меня есть тот, кто придаёт значение абсолютно всему?       Что-то неведомое, скребущееся в глубине и нашёптывающее о неладном, заставляет маленькие ладони ухватиться за подрагивающие чужие. Внутри от самых невероятных за всё его существование слов уже бушует щемяще-нежный армагедон, но блондин не может сдаться в его власть полностью. Ведь за обескураживающим, подталкивающим глаза предательски заблестеть признанием стоит подозрительная тень. В нём гораздо больше серьёзного и весомого, но адресат пока не способен потаённое раскусить.       Чонгук не просто говорит. Он безвозмездно дарит и заверяет.       - Почему сейчас? – всё, на что накапливается охрипшего, высокого голоса.       На прочный зрительный мостик со светло-карего берега хлещет тревога, а другой, тёмно-карий её отчётливо различает.       Ну что ж. Судя по всему, можно перейти к эпилогу? Главное он уже озвучил.       - Помнишь, когда наша история только закрутилась, и ты так яростно искал варианты, чтобы «неугодную нить» разорвать, я сказал, что метод есть лишь один?       - Да. И ты убеждённо заявил, что это «точно не наш случай», – напряжение в лунных дольках густеет. – Но при чём здесь…       - Потому что всё изменилось. И теперь случай именно наш…       Громкая, взахлёб, в несколько тысяч ватт и не меньше, чем в двести двадцать вольт улыбка зажигается на уже чуть раскаянной мордашке. В ней сквозит и светлая грусть, и смущение, и я-смотрю-на-своё-персональное-чудо-но-не-могу-насмотреться. Юноша стремится запечатлеть этот миг, буквально вышив в генетическом коде, а про себя философски усмехается.       Как иронично, что даже в таких тонких и сложных вещах Рай – педантичная, прямолинейная контора, требующая глупых формальностей. Вроде весь уже на изнанку вывернулся, а недостаточно ещё. Необходимы три «кошмарных, непозволительных» слова, иначе никакого вам расторжения…       Чимин, паникующий и кардинально не въезжающий, всё равно не настаивает на срочных объяснениях. Не-ангел-и-никогда-им-вновь-не-станет чертовски за это благодарен:       - Что ж, чересчур длинное вступление для такой короткой фразы вышло… – судорожный прыжок в пучину и… – Я люблю тебя.       Эмоциональный смерч, что взвился в груди, словно подхватывает и снаружи: бросает вперёд, чтобы рассыпались никчёмные сантиметры. Сталкивает носами, впечатывает выдох в потрясённый вдох. Брюнет находит родные губы практически вслепую – зажмурился, потому что всё равно страшно, потому что таймер действительно неотвратимо запущен. Целует отчаянно, самозабвенно, всего себя отдавая в это прикосновение. Стараясь все чувства до последнего глотка в него влить, если какие-то их крохи в монологе не уместились.       Вгрызается пальцами в ворот паковой ветровки, ощущает, как ошеломлённые руки на автомате притягивают за талию, и уже почти умирает. Но ему же ещё рано – молит тщедушная надежда. Только вот насколько «рано»? Когда будет «поздно»? Как много или как мало у него времени? Минуты? Часы? Дни? Десяток секунд?       Чон поселился бы в этом мгновении, если бы мог. Чтобы ни о чём не переживать, ничего не опасаться, а лишь дышать одним запасом кислорода на двоих. Держать в ладонях самое драгоценное и ни за что не отрекаться.       Вдруг блондин резко отстраняется. Чокнутыми, ошарашенными глазищами вонзается в распахнувшиеся чёрные озёра, где вода – печаль. Правую ладонь прижимает к левой ключице. Под ней греется и слегка щиплет, но вскоре дискофморт исчезает. Вместе с тускло-золотым вензелем в форме распростёртого крыла.       - Чонгуук, что это было?! – рычит дрожащий, и так уже догадывающийся тон.       - Теперь ты свободен. Полностью. И от моих уз тоже, – дурацкая, всё-в-порядке улыбка никак не отклеивается от лица, совершенно не сочетаясь с тоскливым взором. – Хранителям строжайше запрещено влюбляться в своих подопечных. Ну знаешь, по-настоящему. И при нарушении данного правила связь отсекается. Радикально и необратимо.       Шестерёнки в белобрысой голове скрежещут и искрят на пределе возможностей, анализируя этот внезапно свалившийся, очень нехороший, уже занывший в аортально-митральной, хрупкой шкатулке ком новой информации. И события, подкрепившие его, на пару с оглушительной строкой-хэппи-эндом в любом крышесносном романе о «светлом и чистом» не делают задачу проще.       Чимин переполошено вглядывается в мокрый космос напротив, тонет в его обречённости, но не понимает, почему она там. Он бы и сам уже, заикаясь и усердно краснея, наверное, впервые за всё своё бесстыдное бытие, шептал, кричал, лепетал ответное и, никак иначе, стопроцентно взаимное, но не может. Потому что что-то не так.       Из полуобъятий притихшего юношу не отпускает – иррационально, но очень чётко кажется: убери кисть с бока – и произойдёт что-то непоправимое. Ужасное. Больное.       А тот ждёт. Заморозился в паузе-перед-вечностью. Прислушивается к себе: жжение за лопатками рассеивается. Последние крупицы и даже намёк на божью искру покидают свой нерадивый, рискнувший отринуть её сосуд. Должен же он теперь заметить, если неизбежное подкрадётся слишком близко и сцапает в загребущие лапы. Может, у него в распоряжении щедрые сутки или двое, чтобы успеть прожить за них всю несостоявшуюся жизнь?       Счастливую? Конечно же счастливую, ведь рядом с самым потрясающим воплощением слова «любовь».       Они проводят ещё несколько аритмийных скачков зелёной кардиограммы по фантомному монитору в утопичной тишине. В вакууме, где есть только бездна в бездну меж заиндевевших ресниц и Хиросима из радиоактивных мыслей. А когда Пак вновь обретает способность шевелить языком, воспроизводя примитивные речевые конструкции, и намеревается громыхнуть чем-то вроде: «Ну и когда ты планировал рассказать мне о том, что проклятая нить никуда не делась?!» за плечом неизлечимого партизана отворяется дверь.       На пороге кимового домишка возникает то, что он никогда бы не вообразил там узреть: по-пижонски причёсанная, алая шевелюра и сконфуженная, разрешите-доебаться рожа:       - Ой, простите, я, похоже, прервал какой-то трогательный момент? Но у меня есть очень важный предлог, чтобы вмешаться. И пардоньте за такое наглое вторжение на частную собственность: координаты мне назвали, но куда конкретно они выкинут – не предупредили.       Взвинченный, на апофеозе всех планок и пределов блондин ещё сильнее стискивает уже обеими руками Гука, попытавшегося обернуться на чужой тембр, и рявкает:       - Ты какого хера здесь забыл именно сейчас?!       - А что «именно сейчас»?       - Ничего!       - Я тоже рад тебя видеть, дружище. И тоже соскучился, – на обиженное ворчание реагируют ещё более свирепым, испепеляющим прищуром, поэтому оно глохнет. – У меня сообщение. Безотлагательное. От Босса.       - Ещё бы! Ты ведь обычную почту, скандворды, там, и журналы про оленеводство принципиально не доставляешь, почтальон грёбанный!       - Ну хочешь, сгоняю в какой-нибудь киоск за свежей газеткой, если тебе так впёрлось, – язвит демон. – Зайдите, разговор на самом деле решающий.       Чимин ненадолго смыкает веки, чтобы наскрести щепотку самообладания и не съездить своему бывшему коллеге по челюсти, затем неуверенно прокатывается вниманием по растерянной чёрной смородине, будто давая клятву: «Мы обязательно продолжим то, что не закончили. И со всем разберёмся». Ладони от продрогшего в одном худи пояса приходится отнять, но он тут же цепляется одной за прохладную чужую, чтобы повести за собой. И чтобы не утратить физического контакта. Без него, почему-то, неуютно, зябко и боязно.       Монохромная парочка движется к приглашающе открытому проёму, и брюнета с каждым шагом всё мощнее подмывает затормозить, сжать короткие пальцы, оторопело посмотреть в полумесяцы и в запале выложить всё-всё. О том, что паника до сих пор электрошоком простёгивает его нервы, что неотвратимость так и маячит где-то на горизонте или уже притаилась за спиной. Что неизвестность, неисчислимая циферблатом, пугает до чёртиков. Ведь если не ведаешь, сколько тебе осталось, можешь не сделать главного. Можешь не попрощаться.       Но Чон не смеет даже пискнуть. Он никогда не умел приносить плохие вести и огорчать ими дорогих людей. Единственного дорогого человека, если точнее. Событий на один сумасшедший день для того и так много, а нежеланный гость, наверняка, приволок ещё больше дерьма. Поэтому рациональнее сосредоточиться на теме более насущной, а с его проблемой действительно разбираться после. Если, конечно, это «после» будет.       Пожалуйста, хоть бы оно было.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Как только дверь за парнями захлопывается, Ким, уже прилежно восседающий за столом на месте егеря, снова чересчур по-хозяйски и бескомплексно кивает на два других стула и заинтересовано исследует зрачками спутника своего товарища:       - Нам, к моей превеликой досаде, так и не довелось познакомиться прежде. Эта собственническая задница, – упрёк летит в и без того рассерженного напарника, плюхнувшегося на табурет, – берёг тебя похлеще кольца Всевластия и философского камня. Я – Тэхён, но для тебя предпочтительнее просто «Тэ».       - Не начинай, а! – сурово цедит «собственническая задница». Юноша его настрой полностью разделяет, даже не смутившись от чрезмерной патоки в интонации.       - А что? Я всего лишь резюмировал свою скромную персону. Так как ты себя чувствуешь, Чонгук?       От заветного имени, произнесённого чужим голосом, медь мрачнеет, пламенея и пузырясь жидким металлом. Пак вдруг осознаёт, что Джун ни разу за всё соседство под одной крышей не назвал шесть исключительных букв слитно, в особенном, триггерном для него порядке. Затем отвлекается и от этого озарения, скользнув проницательным взором по их обладателю и подмечая подозрительную бледность, смятение, пришибленность.       А у не-ангела дежавю. Потому что не так давно Джин спрашивал то же самое. И за его не праздным любопытством последовало нечто шокирующее и пагубное. Плечи рефлекторно передёргиваются:       - В норме, – скупо бурчит он.       - Круто, – скептично сужается тигровый прицел, но перескакивает на своего друга. – Лучше сразу к сути, да? Наш Владыка…       - Ваш. Не мой. Я ему больше не принадлежу, – отрубают стальные, секирные нотки.       - Оу, он уже в курсе. Вообще-то, передавал свои поздравления. Даже обмолвился, что твой прецедент – первый и единственный за все многовековые распри. Ещё никто не исхитрялся улизнуть от него в «мир наземный».       Тэ щебечет это непринуждённо, с не завистливой, а, скорее, рад-за-тебя-приятель улыбкой. Его приятель же ныряет в какие-то лютые ошалелость и когнитивный диссонанс. Сам Прародитель истязаний, до пены у рта мстительный, злопамятный и капризный, привыкший карать подчинённых за любое маломальское неповиновение и считающий, что по-иному политика в Преисподней не вершится, что? Отступает без конфликта? Без чанов с кислотой или с раскалённым маслом и визгов: «Ты присвоил себе мою прелесть? Да я с тебя кожу заживо сниму!»       Он никогда в такой абсурд не поверит. И если Князь уже осведомлён обо всём, то возмездие будет изощрённее. Исподтишка. В мы-ослабили-бдительность-и-позволили-себе-быть-счастливыми миг. По идее, их «исландский уикэнд» длинною в пару последних недель как раз похож на такой момент. Рука машинально ползёт под столом и отыскивает чужую, припаиваясь к ней. Так спокойнее:       - Тогда за каким хреном он прислал тебя? Что его омерзительному Святейшеству понадобилось?       Ким, оценив сарказм, весело фыркает:       - Возвратить тебе историю. Твою канувшую в никуда историю. Только, к сожалению, устно. Мне популярно растолковали, что сам ты её вряд ли когда-нибудь среди хлама в сером веществе откопаешь.       Вот уж такого бывший демон никак не ожидает. И подобная щедрость очень паршиво пахнет. Может, в этом и есть стратегия? Может, в его биографии до низвержения в Инферно сплошной мрак, кошмар, насилие и кровь? Может, он когда-то спроектировал отель, чтобы убивать каждого постояльца изощрёнными механизмами? Или был настолько недоволен системой образования, что подпольно прикупил пару автоматов и притащил их в школу? Да версий же несметное количество!       И одна из них, отвратительная, жестокая, чудовищная – рычаг давления? «Прощальный подарок» от Гендиректора, который грозит разочарованием в обсидианах. Ледяной стеной, что сама собой, бесконтрольно вырастет «между». Тяжело простить монстра, когда он даже не раскаялся в содеянном, а элементарно утопил «грехи» в забвении. Принялся строить из себя невесть что. И то не сразу, сперва покалечив единственное существо, которому было на него не насрать.       - Она мне не нужна, оставь откровения при себе, – тон непреклонен.       - Ты не хочешь вернуть часть собственного «я»? Ещё никому из нас не предоставлялся настолько редкий шанс! – искренне изумляется красноволосый.       Лунные дольки не обращаются к чуткому лицу соседа, но ладонь ощущает, как тыльную сторону робко поглаживает большой палец. Гук понимает мотивы даже слишком хорошо. Практически кристально:       - Я знаю, насколько удивительный и прекрасный человек ты сейчас. И мне этого более чем достаточно. Каким бы ни был пласт твоего прошлого, он не изменит абсолютно ничего. Не отвергай его.       Встревоженный мёд, всё-таки, сдаётся на милость трепетным галактикам, и кучерявая макушка для пущего эффекта, утвердительно кивает. Чимин, словно загипнотизированный, повторяет за ней.       - Вот и чудненько! Зря я, что ли, пересказ с красочными деталями репетировал? – встрепенувшийся Тэхён под жгучим, магмовым взглядом прокашливается. – Начать стоит с того, что ты, малыш-воробушек, не первый взялся нести «нелёгкий крест»: у моего братана, оказывается, имелась любовь всей жизни. Прямо как в сопливых мелодрамах – одно будущее на двоих, всё моё – твоё и прочая, романтичная чушь. Почти Ромео и Джульетта… Хотя, я вот сейчас сравнил, и совпадений с ними реально до идиотизма много…       Сучий басенник ещё ярче распинается в метафорах, дабы «эпическую лав-стори» описать, а у её ведущего участника бьёт и бушует внутри колоссальнейшее отторжение. Его кардинально не волнует, кто там был «до». Потому что теперь у Пака есть самая-самая-самая истинная, важнейшая и незыблемая любовь. А если какой-то придурок с его физиономией в минувшем нарекал громким словом кого-то ещё, то он просто сказочный болван.       Из бунтующих мыслей вырывают скакнувшие в децибелах фразы:       - … однако, как уже можно было предвидеть, «долго и счастливо» не вышло. Твоя «судьба» трагично погибла в автокатастрофе – не очень элегантный поворот, конечно, но иногда у составителей мирских сюжетов не хватает фантазии. Тут мне следует сделать маленькое отступление и пояснить про очаровательного дедулю с теплицей, пышущей разного рода цветочками…       - Не надо. Старик со своим дендрарием – ни для кого здесь не секрет, – мямлят пионовые губы, а их владелец проваливается в прорубь к студёной, ошеломительной, колючей и никак не умещающейся в рассудке догадке.       Ну нет. Не добродушный пенсионер и его ранимая, прихотливая магнолия. Не Мэгги. Это не может быть она. Девушка, к которой сострадания странный приятель садовника-с-псевдо-альцгеймером питал меньше, чем к её потешному отцу. Внешность которой, как и незадачливый родитель, в памяти не то, что не пропечатал – никогда будто бы не имел.       Блондин сам вынудил его тогда ещё хранителя явиться к своему «неудачному контракту». Сам продемонстрировал, что для него это значимо. И что об этом можно подумать с новой информацией? Что подумает Чон?       Не отпустил до сих пор? По-прежнему чем-то связан? Но ведь это не так!       А вине положить здоровенный болт на рьяное отрицание. Она уже прошивает стежками и петельками сосуды, вновь запрещая переводить на притихшего брюнета отчаянное мне-правда-плевать-на-всех-кроме-не-слушай-этого-уёбка внимание.       - Дальше всё закономерно: безутешный ты, готовый на что угодно, чтобы трагедию предотвратить и утраченное восполнить, – речевой поток уже не заткнуть. – Вот только с тем незадачливым папашей тебя рознило то, что свою сделку ты умудрился заключить с самим Люцифером. И весьма успешно, – Тэ на какую-то, только им прослеживаемую иронию, усмехается. – Ну, в какой-то степени успешно: цену заплатил, продав ему в рабство собственную шкурку со всеми составляющими, а цели не достиг. Наш всемогущий Правитель не смог украсть душу, мученически почившую и оттого вознёсшуюся за Облака. Остальную часть своей истории ты, по сути, прожил непосредственно, комментировать не стоит. А вот твоя «половинка»…       А что «его половинка»? К чему Чимину знать, что с ней творилось? Его путь стартовал по новой, когда в один из безликих, переполненных терзаниями дней в клаустрофобной комнатке мистера Тунчина сам Дьявол предложил иной договор: узника снимут с крюков, если он отправится искать «замену». Обрекая «пока не попавшихся» на муки вместо себя. И он согласился.       Это было мерзко. Грязно. По-варварски. Но если тернистая дорога привела его к несмышлёному, наивному и не похожему ни на одного из пернатых утырков грачонку, то пусть. Он бы вновь выбрал её и вновь прошёл.       - Избавь меня от ещё одной порции бесполезных подробностей.       - О, тут уже я вынужден настоять, друг мой. Для тебя эти подробности не бесполезны. Твоя половинка… – воцаряется напряжённая пауза: Ким пробует зайти с менее шокирующего. – Ставлю всё своё имущество на то, что вы так же, как и я, понятия не имели кое о чём: создавать свежую, крылатую армию в её оригинальном виде мог только Всеотец. А ведь он, как бы дебильно это не звучало, давно с «колокольни» слинял. Бросил своих драгоценных, тупорылых детишек в тотальном одиночестве. Некому было множить голубиную стаю, штампуя для неё птенчиков. В такой безнадёге, да с Адом, наступающим на пятки, они рано или поздно истребились бы в ноль. Поэтому кто-то «гениальный» в Верхах изобрёл очень сомнительный, гнусный, но единственный способ.       Теперь настораживается и замирает в нехорошем предчувствии Гук. К тому, что от него скрывался максимальный объём правды о доме, он привык: проблемы Рая его уже не задевают. Но нечто туманное и сквозное ноет за рёбрами. То, на что намекает этот «гонец с дурными вестями», только своими зачатками вызывает тревогу.       Эмоции юноши отзеркаливает и Пак. Разум складывает арифметические уравнения где-то на периферии, но он пока не хочет погружаться в чокнутые, скребущие подкорку теории.       Тэхён не даёт времени для передышки:       - В общем, хоть человеческие души и должны быть неприкосновенны, те, возомнившие себя «новой надеждой» подонки позаимствовали одну. Чтобы, на манер психопатов-учёных, подсадить к ней фрагмент «искры Бога» и слепить тем самым «оружие массового поражения для нечисти». Оно никогда не представляло из себя предмет. Копьё, лук, меч… Тот «пациент номер 001», тот несчастный эксперимент и был твоей…       Завершать страшную фразу нет необходимости. Все кусочки головоломки или расколотой кем-то безжалостным мозаики встают на свои места. Найди центральную деталь, и картинка сразу чертовски логична. Даже красива. И объясняет всё. Отвечает на все старые, запылившиеся, но не выкинутые из ментальной кладовой «почему».       Почему такой неправильный, слишком пылкий, в разрез с напыщенными, павлиньими мудаками-братьями? Потому что не имеет с ними никакого родства.       Почему так быстро проник туда, куда вход заказан даже хозяину? Потому что у обоих есть нечто «выбивающееся», близкое, пусть и спрятанное. Человечность.       Почему, несмотря на весь произведённый демоном пиздец, всю боль и ошибки, «предан» остаётся только в одном из двух, светлом, ценнейшем значении? Потому что узы объединяли их ещё до золотой нити, и были в разы важнее, чем силки, накидываемые Небесами.       Чимин чересчур поспешил с выводами: дедушку он спас не потому, что его дочь имела хоть какое-то отношение к нему. А потому, что ситуация повторяла его утрату. Даже если он об этом не подозревал.       Не Мэгги. С самого да-как-же-иначе-то-блять начала Чонгук.       А тот, кажется, от такого беспощадного решения «ребуса» отгораживается. Не может до конца поверить и сверлит широченными, поблёскивающими агатами рассказчика. Ореховый взор не капитулирует, изучая их в упор:       - Холодная мощь господней благодати плюс неиссякаемая сила человеческой души – термоядерный коктейль. Низшего стирает в порошок за пару секунд в ослепительной вспышке. Мне довелось пронаблюдать это воочию – боевой потенциал действительно огромен. Но настолько же велика и своенравность с мятежностью, не так ли? Претенциозные «умники» очень промахнулись с главным: именно чувства отличают людей от безукоризненной бригады машин, специализирующейся на установлении вселенского баланса. А если их невозможно вспомнить, то вполне возможно испытать снова.       Блондин не выдерживает: ему подтверждений больше не надо. Переплетает свои пальцы с чуть оцепеневшими, дёргает за них, чтобы к нему повернулись. Заботливо обволакивает ониксы тёплой карамелью. Пересчитывает в них мерцающие плеяды и убеждается: нет больше ни у кого на этой планете, да и никогда не будет таких глаз. Сколько бы кто не пялился в ночной, усыпанный бриллиантовой крошкой купол, он не отразит и сотой доли того, что Чон пеленает в ресницах. Потому что у него звёзды свои.       Получается, они не просто построили это «вместе» вопреки всему? Они его обрели. Вновь.       Немыслимо.       - Так что, бравый цыплёнок, прекращай трястись и судорожно сочинять завещание: костлявая с косой за тобой не нагрянет. Твоей гадкой, фальшивой не-семейке практически удалось разыграть крупнейший обман, но ты со своим самоотверженным признанием всё испортил. Отрёкся от ангельского, оставшись только стопроцентным, обычным смертным. Бедному наставнику, если тебя это волнует, руководство тоже солгало, – вырывает парней из обоюдного друг-в-друга Тэ.       Пак моментально фокусируется на словах про «завещание» и «костлявую», возмущённо вскидываясь на брюнета. А тот примораживается ошарашенностью к самодовольному Киму: откуда он и об этом знает?!       На забавное охренение ехидный взгляд лишь подмигивает:       - Ладно, ребятки, всё, что требовалось, я донёс. Больше прохлаждаться мне нельзя: обязанности не дремлют, – коралловая голова кивает, и её обладатель быстро поднимается, грациозно шествуя к выходу. – Отныне вы свободны. «Кошмарное оружие Света» устранено. Бесята могут заниматься своими делами спокойно. А облажавшиеся со своим «проектом» Престолы вряд ли рискнут его продублировать.       - Стой! Люцифер, блять, сволочь хитрожопая! – внезапно орёт подскочивший со стула, бывший товарищ.       - Я передам ему твои лестные эпитеты, – ухмыляется Тэхён, ни одним микромимическим выражением не обнаруживая раскрытия собственной авантюры.       - Что, если за Чонгуком, всё же, припрётся войско блаженных миньонов? Наказать за разрушенные планы?       Изящная кисть щёлкает в воздухе. Бас гарантирует:       - Не припрётся. Точнее, больше не найдёт: для любых радаров высших вы теперь незримы. Это вам «прощальное спасибо». За то, что оправдали ожидания, – дверь за карминным затылком затворяется.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Что же было после?       Короткий мозговой штурм и, как результат, злющее, скрипящее зубами заключение: эта паскуда с красными патлами всё продумала! Нарочно! Заранее! С похода в определённый бар и подстрекательства своего «напарника». Чимин, удостоверившись в этом, пыхтел сломавшим тормоза паровозом и намеревался самолично «манипуляторскую ебздню» с его трона в Тартаре выдернуть, чтобы полагающихся пиздюлей прописать. А остыл только в утешительных объятиях, после фразы: «Но если бы не вся эта схема, я бы до сих пор был безвольным подопытным с килограммами лапши на ушах. Спасибо, что спас меня».       От нежелательного «разбора полётов» юноше улизнуть не дали: строгий мистер Инспектор выспросил всё, от спонтанной исповеди и до «завещания» с «костлявой». В процессе чуть ли светлые вихры у себя из темечка вырывать не принялся, с то и дело защемляющейся диким испугом аортой. А потом заставил поклясться на всей маломальски нравящейся Гуку еде, одежде и вещах, сетуя на то, что непреложных обетов в их реальности не существует.       Ещё чуть позже он, непривычно смущаясь, давясь кислородом и розовея щеками, наконец произнёс то, что сердце осознало уже очень давно. И придурковато улыбаясь тому, как брюнет теряется, не представляет, куда себя деть и поэтому утыкается намокшим, солёным носом ему в шею, добавил кое-что ещё более сокровенное. Поделился секретом: для него «любовь» пишется шестью буквами имени на «Ч». А в ответ услышал шелестящее: «У меня она тоже пишется именем на «Ч». Только букв пять».       Намджуна его сожители, душевно поблагодарив, всё-таки оставили под опекой нордового острова, пообещав навещать не меньше, чем два раза в год. Тот слишком и не протестовал: «любоваться звёздами» интереснее из разных точек земного шара, а не только с утёса в Исландии. Особенно тем, кто жаждал их посмотреть. И кто жаждал их показать.       Смартфоном Чон овладел профессионально, собрав персональную коллекцию приложений: читалку, эмулятор для Овервотча – чтобы дамажить за Диву, конечно же – и навигатор. А в телефонной книге сохранил всего три контакта: My You, Джуни-Кчау и Хиппи-Хэппи-Хоуп. Такая в итоге у него семья получилась. Лучшая, если ограничиваться только одним качеством.       А впереди ждали нехоженные улочки, заповедные уголки, лишающие дара речи закаты, метеоритные дожди, доброжелательный, хоть и немного сумасшедший автостоп, усыновлённый и сразу породнившийся с ними фургончик, миллион фотографий в облачном хранилище. Почтовые открытки с пейзажами, бесперебойно отсылаемые хёну. Посиделки с Хоби, за которые он успевал выбесить блондина своей изрядной тактильностью. Целый ящик с вышвырни-её-уже-куда-нибудь хернёй, в который Пак и сам, ласково хмыкая, подкладывал сувениры из памятных мест, если его сентиментальное безобразие вдруг упускало эту свою традицию.       Где-то на горизонте миражом колыхался двухэтажный домик у озера с садом, но до него они пока не добрались. Ни к чему торопиться.       Впереди кипела, клубилась и приглашала пройти себя от корки до корки жизнь. Свободная, яркая, полностью заслуженная. Именно такая, какую хотели. Ради которой боролись со всеми и с самими собой. Ради которой лишились чего-то сильного, необыкновенного, наделявшего преимуществом. И такого незначительного на самом деле.       Ради которой оба оставили позади…

Перья и чёрную кровь.

♪ BANNERS - Supercollide