Мороз
16 июля 2025 г., 07:45
Российская Империя сосредоточено сидел в своём кабинете, уставившись в одну точку. В его голове крутилось уж слишком много мыслей, которые просто не давали ему расслабиться ни на секунду. С самого начала войны он сидит здесь, в столице, отдавая приказы своему командованию, издавая манифесты и прочие указы. Его постоянно держат в курсе военных успехов и неудач. Но всё равно он ощущал себя пустышкой, неспособной самому возглавить собственных солдат, хотя понимал, что иного он сделать не мог, иначе обрёк бы своих же людей на смерть.
Когда-то он сам активно командовал своей армией, вёл её в бой лично, и было не важно, какой это был враг: Швеция, Пруссия или Османская Империя. Всё изменилось, когда он встретился лицом к лицу в сражении под Аустерлицем с Французской Империей. С таким мастерством и искусным ведением боя русский сталкивался впервые. Казалось, одолеть верх над недавно появившейся, молодой и неопытной страной, так ещё в «компании» Австрии, будет довольно просто. Недооценить противника — самая большая ошибка, за которую пришлось платить жизнями собственных солдат. Больше он никогда так сильно не будет заблуждаться.
Для Российской Империи такое масштабное поражение было сильным ударом по его самолюбию и гордости. Он выигрывал центральные сражения уже около века, начиная с его триумфа — Полтавской битвы. Серьёзных проигрышей он и не помнил. Внезапное поражение стало для него личной трагедией, которая показала ему, что будут военачальники лучше его самого, как бы он не хотел это признавать, как бы горько ему от этого не было.
После Аустерлица русский пообещал самому себе, что не встретится с Французской Империей на поле боя лично в роли главнокомандующего собственными войсками, пока не будет полностью уверен, что тот проиграет. Вместо России на поле боя с Францией встретились его талантливейшие командиры, которые способны по-настоящему показать врагам, что зря они ступили на их землю. Именно им он доверил свою армию, защиту собственной. Видимо он сам уже не так хорош как раньше, уступает молодости Французской Империи, его полководческому таланту. От одной только мысли о том, что кто-то лучше его самого приводила в негодование, но это стоило признать. Когда-то именно о нём, о России, говорили с осторожностью и неким страхом резкого взлёта, каждую победу обсуждали между собой ведущие страны того времени. Он вернёт себе это восхищение. Как только такие же талантливые, как француз, русские генералы нанесут ему поражение.
И ведь не только его центральные города, которые встречались на пути французам, давали ему должный отпор. Отлично справлялись партизаны, которые сбивали Великую армию с пути, неожиданно нападали с тыла. Руководство отдельными группами партизан осуществляли не только российские города, которые не стояли на пути вражеских солдат, но и сами подданные из разных слоёв общества. Владимир лично ездит к нему и докладывает о всех успехах, которым удалось добиться партизанам, Ярославль делится, что ему удалось узнать от разведки: какие трудности сейчас переживают французы и как обстоят дела в Москве.
Москва… Именно о ней продолжал думать Российская Империя каждый день. Она всегда была дерзкой и своевольной, не подчиняющаяся никому и никогда. Несмотря на все усилия Санкт-Петербурга и его собственные, девушка не приехала в безопасную на данный момент столицу. Осталась у себя, избегала гвардию. Наверняка Французская Империя поймал её, возможно пытает, уговаривает перейти на свою сторону… У него ничего не получится, но это не главное. Москва, та, которая воспитывала его с малых лет, вкладывала собственные силы и душу в него, она неизвестно где, неизвестно в каком состоянии. Её собственный город полыхает в огне. Она до сих пор там?
Москва была объята пламенем несколько дней. Французы не постеснялись глумиться над захваченным городом, как только им хотелось. До сих пор не понятно, что ими двигало, как они допустили поджог и под воздействием каких сил это осуществилось. Были ли они пьяными и допустили такую неосторожность или это было специально? Российская Империя уже не сможет докопаться до истины. Он знает только одно. Это не единственная причина огня в его прошлой столице. Но об этом не стоит говорить подданным.
Ему не хватало мужества лично отдать приказ о поджогах на местах, где сосредотачивались основные силы и запасы вражеских солдат. Империя лишь дал молчаливое согласие, когда к нему заявился с этой идеей генерал-губернатор Москвы. Лишить французов всего. Всего, что они найдут важным в этом городе. Суда, пропитание, одежда.
Ему было больно осознавать, что он отдаёт мнимый приказ сжечь свой же город, лишь бы он не достался врагу. Город, в котором он вырос, который был ему родным и дорогим, несмотря на неприязнь в юности за кошмарные воспоминания о деяниях бояр. Он продолжал ездить туда, к Москве, в её улицах Российская Империя каждый раз подмечал знакомые детали, воспоминания сами всплывали в голове. Все основные силы Великой армии и сам Франция находились в Москве, было необходимым лишить их основной части снабжения и сил. До русского уже доходили сведения, что французы и сами относились к захваченному городу без должного уважения. Где-то случайно уже появлялись очаги возгорания по их вине, но они были единичными и несильными.
Они заплатят всем, чем только будет возможно за их вторжение. Император руками собственной армии вытравит каждого врага с их земли, уничтожит Францию, лично дойдёт до их столицы и покажет, что бывает с теми, кто смеет бросать ему вызов, кто смеет ступать на его территорию. По-другому не случится. Они не просто выгонят Великую армию с их земли, они позорно загонят их обратно, к себе домой, подобно тому как крестьянин загоняет свою скотину в стайку.
Из глубоких раздумий Российскую Империю выдернул настойчивый и резких стук в дверь кабинета. Дёрнувшись от неожиданности, Император взглянул в сторону двери и нахмурился, тут же громко отвечая на молчаливую просьбу войти:
— Зайдите! — с тяжёлым выдохом сказал русский, а после сосредоточенно взглянул на зашедшего к нему Санкт-Петербурга.
Во взгляде и в целом в выражении лица столицы было что-то не так, и виной была вовсе не продолжающаяся уже несколько месяцев война. Город безумно волновался и нервничал, он ещё никогда не встречал войны на территории своей страны. Всё это время он был в постоянных разъездах, лично принимал участие в решающихся сражениях. Столицу постоянно информировали другие города, ответственные за своё дело, мужчина получал несколько писем в день. Он был измучен. У него не было и дня отдыха, он никогда ещё не сталкивался с таким объёмом работы, хотя морально готовился к дню начала войны. Но к такому, увы, не подготовишь самого себя.
Санкт-Петербург был в неистовой ярости. Такой яркой эмоции Империя ещё не видел на лице своего города. Обычно измученное, усталое выражение лица сменилось на напряжённое, чуть прищуренные серо-голубые глаза блестели от злости, словно в зрачках прямо сейчас полыхало пламя. В руке у него был сильно зажат какой-то листок бумаги, вторая подобно первой была также сжата в кулак. Закрыв за собой дверь, мужчина тяжёлым, спешным шагом устремился к своему Императору. Вежливо, ради формальности, склонившись в слабом поклоне перед ним, столица некоторое время молчал, словно выстраивал все свои гневные речи в единую логическую цепочку, чтобы рассказать её Российской Империи. Когда город оказался так близко к нему, старший русский обратил внимание как едва заметно двигаются его скулы от злости. Что-то явно произошло недоброе. Неужели неудача на поле боя? Нет, тогда был бы страх. Что могло вызвать такой гнев? И не просто от кого-либо, а от Санкт-Петербурга, который вкладывал все силы, не позволяя брать эмоциям верх.
— Что произошло? — серьёзно спросил Император, ещё больше нахмурившись от такого вида столицы.
Город всё ещё напряжённо молчал, а после разжал пальцы и положил листок бумаги на стол страны, придавливая его из стороны в сторону, словно разглаживал от нанесённых им же вмятин. Российская Империя из последних сил сдерживался, чтобы вновь не повторить свой вопрос, как сам Санкт-Петербург ответил:
— Мне пришло письмо от Калуги, — хрипловатым голосом начал столица, взглянув на помятый листок, который уже протянул Императору. — Он ближе всех находится к Москве и благодаря ему стало понятно, что с ней. Мы были правы. Москва осталась у себя в городе и её поймали, — он замолчал, словно собираясь с мыслями перед следующим фактом.
Старший русский взглянул на письмо и взял его в руки, но пока не вчитывался в него, желая услышать информацию от пришедшего города. Услышав про то, что бывшая столица была поймана Французской Империей по спине России прошлись неприятные мурашки, а пауза Санкт-Петербурга только больше поселяла в его душе страха за жизнь и благополучие девушки в французском плену.
— Не молчи, Петербург. Что с ней?! — спросил, уже не выдерживая Российская Империя, вставая со своего места и упираясь руками в край стола.
Столица рыкнул, зажмурив глаза, а потом ответил с такой ненавистью в голосе, какой сам от себя не ожидал:
— Благодаря разведки Калуга узнал, что Франция не смог переманить её на свою сторону, а после… Когда осталась наедине с Парижем решила сжечь себя, чтобы они не смогли ей навредить. Она в тяжёлом состоянии. У них, — рыча, закончил город, скривившись от бессилия.
Та, которая готова была в любую минуту успокоить и дать нужный совет. Та, которую город считал своей матерью. Да, изначально у них были недопонимания, злость, которую испытывала бывшая столица к Петербургу, который одним только своим рождением перечеркнул всё её будущее в почётном титуле. Но Москва смогла подавить свои обиды и продолжала обучать и воспитывать Санкт-Петербурга, чтобы тот был её достойным преемником. Город, ещё будучи маленьким мальчиком, обещал защищать и оберегать Москву, обещал, что никто не причинит ей вреда, когда он станет столицей. Не сдержал. Не смог выполнить обещание. Мужчина испытывал злость к самому себе, ведь именно он был ответственен за её доставку сюда. И город не смог справится с этой задачей, поэтому девушка осталась у себя и её поймали. Поэтому она сейчас так страдает… Его передёргивает от одной мысли о том, что ей пришлось пережить, когда она добровольно подожгла себя. И что не мало важно… Из-за чего, нет, из-за кого она решилась на это.
Единственного чего сейчас жаждет Санкт-Петербург — это встречи с Парижем. Это было новое чувство для мужчины. Настолько яркое и отвратительное одновременно. Ненависть, которая кипела в его сердце, которая росла с каждой минутой всё больше и больше, захватывая разум. Эта ярость, которую ранее он не чувствовал. Как бы не пытался подавить её, он не может справится с ней. Да и зачем ему с ней бороться? Именно благодаря ей он берёт силы.
— Мы обязаны её забрать, — спустя минуту напряжённого молчания с раздражением в голосе ответил Российская Империя. Он сам едва сдерживал утробное рычание. Лицо мгновенно скривилось от злости и переживания за девушку. Его эмоции были практически идентичны эмоциям младшего русского. — Мы не оставим это просто так. Мы заставим заплатить за это французам.
— В письме всё подробно расписано, что удалось узнать Калуге… — тяжело вздохнув, глянул на письмо Санкт-Петербург, а после продолжил, перейдя на другую тему. — Я возвращаюсь к армии, — твёрдо и уверенно изъявил своё желание столица. — Пока не выгоним Францию, я останусь с ними, буду оповещать вас о самых важных событиях.
— Уверен? Кто останется здесь, в столице, и будет выполнять твои обязанности? — нахмурился Империя, начав задумчиво стучать по столу пальцами, прикусывая нижнюю губу в каком-то волнении. — Когда ты был на Бородинском поле это одно… Но тут неизвестно сколько они будут ещё на нашей земле.
— Уверен, — кивнул мужчина, прищурившись. — После Москвы задача нашей армии не допустить сворота французов на ещё не разорённую дорогу, чтобы они не смогли восстановить свои силы и пополнить запасы. Их нужно вернуть на Смоленскую, необходимо дать бой после их выхода из города. Об этих планах мне уже сообщал Смоленск, и я присоединюсь к ним. Дай Бог, мы при первом столкновении с ними сможем забрать к себе Москву, и я распоряжусь, чтобы её сразу доставили сюда, к вам, — Санкт-Петербург впервые за весь разговор позволил себе немного расслабиться.
Надежда в его сердце выполняла свою роль, он рассчитывал только на успешный исход дальнейших сражений с врагами после выхода из сожжённой Москвы. Великая армия по слухам стала походить на простых мародёров, замёрзших и изголодавших от нехватки еды. Это давало существенное преимущество русским.
— Мои обязанности сможет выполнять Петергоф, как и раньше. Он отлично справляется со всей работой, сами знаете, как он ответственен. Кронштадт ему поможет при необходимости.
— Да, вы хоть внешне разные, но эта черта, ответственность, присуща каждому из вас, — хмыкнул Император, позволив себе на миг лёгкую улыбку. — Да, они безусловно справятся, пока тебя не будет.
Санкт-Петербург был старшим братом, ему была отведена роль руководить, быть столицей и правой рукой Российской Империи. Он был довольно громким, любопытным, активным и своенравным ребёнком, которого с трудом успокаивала даже Москва, воспитавшая не одну страну за свою жизнь, не говоря уже о простых нянечках. Но несмотря на это, столица быстро учился, ответственно подходил к своим обязанностям, сам проявлял интерес к разным занятиям: от музыки до военного искусства. Как только он стал юношей, то в миг избавился от крикливости и излишней любви к спорам, что безусловно обрадовало всех. Детские громкие крики и плач на какую-нибудь авантюру и просто на просьбу со стороны Москвы и других учителей порядком надоедали даже Императору, который души не чаял в своём городе. Ведь ни для кого не было секретом, что Россия относился к Санкт-Петербургу как к собственному сыну. Нет, он считал его своим сыном, а тот в далёком детстве имел привычку наедине или в присутствии Москвы называть его папой.
Позже на свет появился Кронштадт, существенно отличающийся от своего брата спокойным нравом и холодным разумом, ему была чуждой лишняя эмоциональность. Хотя в детстве, видимо, насмотревшись на своего брата, часто вёл себя подобно ему: также спорил с кем-то и, если что-то шло в разрез с его мнением, устраивал истерики, правда успокоить было легче. В отличие от Петербурга, Кронштадт заинтересовался точными науками и с любопытством относился к военному делу, коим с ярым энтузиазмом стал заниматься в дальнейшем. Уже став старше, благодаря своей выдержки и покорности он стал идеальным офицером, начальником Балтийского флота, верным защитником столицы, готовым на всё, дабы Санкт-Петербург был в спокойствии и сохранности от внешних врагов. Увы, но из-за своей работы братья редко виделись, но довольно часто переписывались, не забывали друг о друге не на минуту.
Самым младшим был Петергоф. Братья часто подшучивали над ним, называя «любимчиком Москвы» за его сосредоточенность на занятиях и при выполнении разного рода поручений от бывшей столицы. Для него она с детства была безусловным авторитетом наравне с Императором. Именно благодаря такому уважению и покладистости по отношению к ней, девушка сама не стеснялась лишний раз приобнять или похвалить самого «толкового» воспитанника. По крайней мере, Петергоф был тихим и без лишних вопросов соглашался на все просьбы и задания, в отличие от крикливых братьев, старший из которых особенно любил спорить и отстаивать свою точку зрения, даже если изначально был не прав. Каким-то активным играм, на подобии игр в войну и парады, предпочитал читать книгу и с особым усердием тренировать почерк, стараясь фигурно и красиво его вырисовывать.
Казалось, именно младший должен быть самым милым и лучшим ребёнком на фоне своих активных и громких братьев, правда выяснилось, что такой он только в кругу семьи. В ином обществе вскрылось, что Петергоф довольно надменный, двуличный и язвительный, не терпящий скучных и монотонных бесед. Он привык к роскоши, которая окружала его с детства, в его голове надолго засела цель, ради которой он поддерживал свою красоту и активно интересовался искусством. Парень был рождён нести красоту в этот мир, подобно Версалю, он был венцом искусства уже в России. Все наставления о том, насколько он великолепен и красив отразились в его душе, но несколько исказили внутренний мир. Он считал, что равных ему нет, что не каждый достоин его взора, а уж тем более беседы с ним. И каждый раз, когда Российская Империя пытался убедить его относиться к другим проще, его младшее творение умело переводил тему или быстро кивал, при этом никак не прислушиваясь к словам мужчины. Порой старший русский сомневался, где именно настоящий Петергоф? В кругу семьи или же в обществе дворян и иностранных гостей… Но сомнения быстро отсеивались каждый раз, когда братья встречались вместе и снова, искренне и почти по-детски смеясь на весь коридор Зимнего дворца, затевали какую-нибудь авантюру, подобно тем, которые были в их далёком прошлом. В кругу семьи он не смел вести себя высокомерно и язвительно, для него это было неприемлемо.
— Тогда я пойду собираться… — Санкт-Петербург уже хотел было попрощаться с Российской Империей, вернув его в реальность после внезапных воспоминаний, как вдруг вспомнил вопрос, который забыл задать. — Ваше Императорское Величество, с вами пытался связаться Франция? Помниться, вы говорили, что сами не напишете ему и отвечать на его письма не планируете, — наклонив голову в сторону в каком-то интересе, спросил столица.
Русский мрачно усмехнулся и скрестил руки на своей груди, слегка прищурившись. Медленно кивнув, Империя взглянул на Санкт-Петербурга и ответил:
— Пишет… Пишет и всё ждёт моего письма, где, наверняка думает, я предложу ему мир. Не бывать таковому, — холодно и уверенно сказал мужчина.
— Вы не ответили ни на одно письмо? — изогнув бровь от удивления, хмыкнул город. — Мне любопытно узнать, что он чувствует каждый раз, когда снова отправляет вам новое письмо. Одолевает ли его гнев каждый раз от осознания, что это снова письмо в пустоту? Или глупо надеется, что в этот раз вы слёзно будете умолять заключить его мир после всей боли, что он принёс нашей земле? — закатив глаза, уже больше сам себя спрашивал младший.
— Никогда. Мы заключим мир только в Париже, — решительно блеснув глазами, ответил Российская Империя, а после тяжело выдохнул и сменил тему, подводя разговор к концу. — Информируй меня о каждом шаге, держи в курсе всех событий на поле боя и в армии.
Санкт-Петербург не сдержал своего удивления и вскинул брови вверх, даже приоткрыв рот, чтобы что-то сказать. В Париже? Но они даже пока не выгнали врага со своей земли, а Москва всё также захвачена. Тем более Франция не самый близкий сосед Империи, к нему нужно будет пройти несколько стран, а значит необходимо будет собрать коалицию, так как сил одних русских будет явно не достаточно.
— Я безумно рад вашим великим планам, но... не думаете ли вы, что ещё рано об этом думать? Нам нужно сначала убрать их с нашей территории, вновь объединиться с бывшими союзниками и только тогда думать об окончательном разгроме Франции... — чуть с прищуром ответил столица.
Империя тяжело выдохнул и медленно кивнул, потерев виски пальцами, а после ответил, признавая правоту города:
— Да, ты прав... Я слишком... Слишком рано об этом задумался. Конечно, нужно в первую очередь их выгнать с нашей земли.
Встав со своего места, Император подошёл к столице и положил ему руку на плечо, мягко, по-отечески улыбнувшись. Эта улыбка согрела душу Санкт-Петербурга, от чего тот сам, непроизвольно, улыбнулся уголком губ в ответ.
— Удачи. Я в тебе никогда не сомневался. Покажи, на что ты способен, Петербург. Покажи французам и докажи в очередной раз, как сильна и могущественна столица России. И верни нам Москву, — хмуро закончил Российская Империя, покрепче сжав плечо своего города.
Мужчина серьёзно кивнул и попрощался с Империей, выходя из его кабинета. Казалось, обычные слова, которые он ему говорил уже перед Бородинским сражением, когда Санкт-Петербург тоже сам проявил инициативу и вызвался поехать туда. Но как же приятно было их слышать каждый раз, каждый божий раз. Они согревали душу столицы, он был настолько рад слышать, как его поддерживает и выражает уверенность в нём Российская Империя, что чувствовал себя в этот момент маленьким мальчиком, которого похвалили.
Столица не посмеет подвести свою страну и Императора. Он искренне верит в него, доверяет, и Петербург не посмеет сделать так, чтобы в нём сомневались. Он выполнит отведённую ему задачу на отлично.
***
Французская Империя был в ярости. Она сжирала его изнутри, пыталась вырваться наружу. Хотелось прямо сейчас громить, крушить всё, что его окружало, сжечь дотла весь их пройденный путь, но вместо этого француз лишь сжал покрепче уздечку своего коня и поднял взор вдаль, выдыхая ртом. В лицо дунул вечерний ледяной ветер, от чего мужчина зажмурился и закашлялся, обходя позиции своей армии. Благо, у него были тёплые вещи, а потому дрожать от холода ему не приходилось. Император до сих пор не понимал, как эта кампания могла затянуться настолько долго. Наступила зима, грянули сильные холода, с которыми Франция до этих пор даже не сталкивался, от чего продолжать военные действия стало ещё труднее после того, как инициатива перешла в руки русской армии. Будто сам Бог разгневался и решил оставить Великую армию наедине с врагом, отдавая её на растерзание. Французская Империя не отрицал, тактика русских была интересной, необычной и очень даже правильной в их ситуации. В отличие от многих европейских монархов он умел принимать обстоятельства, умел должно уважать и хвалить противника, как бы при этом его ненавидел. Лично он даже не предполагал, что армия Российской Империи будет уходить вглубь страны, изматывая противника, который изнывал от генерального сражения, в котором разнёс бы его в пух и прах. Но, увы, всё стало намного сложнее и неоднозначно. Настолько сложнее, что даже во взятом городе, в бывшей столице, Франция ощутил себя проигравшим. Взяв город, он мгновенно его потерял в пожаре. Отправленные письма России ни к чему не привели, он даже не знал, читал ли их русский. Ему было настолько наплевать? Или он был в панике? А может и так прекрасно понимал, что ничего серьёзного ему потеря Москвы не принесёт? Российская Империя раздражал. Он раздражал своей наглостью, что стала ответом на всю благосклонность француза, своей трусостью, что тот ни разу не столкнулся с ним на поле боя в его же стране. Своей непредсказуемостью… Империя сидит в своей столице, отдаёт приказы и просто наблюдает за ходом сражения, наверняка списывается с чёртовыми англичанами, а те помогают ему ресурсами. И всё равно, Франция держался гордо и стояще, как подобает мужчине его статуса. В своих письмах он никогда не опускался до оскорблений к русскому, всегда старался достучаться до его благоразумности, найти некую точку соприкосновения интересов. Не его вина, что Самодержец решил игнорировать эти попытки. Его главной ошибкой в последние месяцы было решение остаться в Москве настолько долго. Ожидать несуществующего ответа от России, пока ресурсов, которые они могли выкачать из сожжённого города, становилось всё меньше и меньше. Это потерянное и драгоценное время сыграло с ним и его армией злую шутку. Самой главной задачей Франции тогда являлось сохранение своей армии, которая не была должным образом подготовлена к приближающимся заморозкам. Запасов еды стало не хватать, иного снабжения тоже. Плохие дороги не могли обеспечить быструю транспортировку нужных ресурсов для армии. Ослабленные солдаты попадались на раннее занятые позиции русских, которые разбивали их, не давали пробиться на нужные маршруты, сгоняя на старые, уже разорённые. Если бы он тогда приказал уйти с Москвы всего на две недели раньше… То тот же манёвр русских у Тарутино провалился, Французская Империя смог бы уничтожить часть их армии, не дав хотя бы воссоединиться в единую, сосредоточенную. Плоды своего бездействия Император пожинает до сих пор, проиграв одни из ключевых сражений в этой войне и отдав инициативу введения боя в руки своего противника. Но и у него остался козырь в рукаве. Покидая бывшую столицу России, француз не стал оставлять в городе настрадавшуюся, бедную девушку. Москва передвигалась вместе с французской армией, он благородно дал шанс на более быстрое выздоровление своей пленнице. Наверняка до Российской Империи дошла информация, что русская сейчас у него, а значит будут предприняты меры, чтобы вернуть её. Не важно как, но Франция был уверен, что такая цель у него есть, а значит нужно быть готовым ко всему, что Империя предпримет для возвращения своего города. Мужчина нахмурился, как только он вспомнил о Москве. Сейчас за ней наблюдал лейб-медик, тщательно следил за её медленным восстановлением. Очевидно, город — это не простой человек, город способен восстановиться практически от всех травм и увечий, даже от самых страшных. Способность к восстановлению — главное преимущество, которое позволяет им рисковать. Но даже Французская Империя никак не мог ожидать такой жертвенности и сумасшествия, ведь если бы её так и оставили сгорать, никакие божественные силы и собственные способности не смогли бы воскресить Москву. Её поступок был не объясним. Француз не мог дать адекватной оценки её действиям. Была ли это отвага, с которой он ещё не сталкивался лично, или простое безумие и паника от безысходности? Ему не доводилось общаться с бывшей столицей после случившегося инцидента, она настолько слаба, что не может говорить, едва шевелит губами и пальцами. Лейб-медик впервые столкнулся с таким случаем, но уверен, что Москва восстановит все свои биологические функции, что же касается её внешнего вида — пока неизвестно, вероятно, страшные шрамы останутся с ней на всю её оставшуюся жизнь, что довольно-таки плачевно для такой красивой женщины. Прищурившись, Французская Империя свернул в другую сторону, как только понаблюдал за тем, как собственные солдаты переправляются по ранее построенными ими же мостами из брусьев и досок над рекой. Армии необходимо соединиться с австрийскими союзниками на другом берегу. Сейчас главная задача переправить как можно больше центральной силы Великой армии. Свернув к одной из возведённых на берегу палат, Император спустился со своего коня и зашёл в неё с крайне спокойным и равнодушным выражением лица. У самого входа в тёмную палатку его встретил лейб-медик, который вежливо поприветствовал француза, рядом с ним на медицинской кушетке лежало тело. Именно тело, язык Французской Империи не позволил бы сказать о том, что на ровной поверхности лежит человек. Словно древнеегипетская мумия, Москва лежала, будучи полностью перебинтованной с ног до головы. На местах, которые лейб-медик решил перебинтовать, сейчас виднелась обожжённая, голая кожа багрового цвета. Невольно мужчина поморщился от такого зрелища, слабо мотнув головой, и подошёл ближе. Голова и лицо девушки были перевязаны, нетронутыми остались глаза, уши, ноздри и рот. Заметив в проёме палатки фигуру француза, Москва медленно перевела взгляд обратно перед собой и слабо прикрыла их, будто демонстрируя своё презрение к нему даже в такой ситуации, когда она немощна и уязвима. — Что скажете? — вежливо поинтересовался он у лейб-медика, который суетился около бывшей столицы, заменяя старые бинты новыми. — Медленно, но верно восстанавливается, — ответил мужчина Франции, на пару секунд отрываясь от своей деятельности. — Постепенно она возвращает себе всё новые и новые функции собственного тела. Как видите, она уже открывает глаза и способна ими двигать. Сложно понимать, способна ли она разговаривать и двигать какой-либо частью своего тела, помимо пальцев. Сами понимаете… — Безусловно, — продолжая пожирать взглядом Москву, холодно произнёс Император. — Вы не её соотечественник. Даже если она способна говорить или шевелиться, никому не даст понять. Добровольно нет, — прищурился Французская Империя, внимательно наблюдая за выражением лица русской. Но она оставалась абсолютно равнодушной. «После пережитого она никакие намёки не принимает. Она слишком многого натерпелась, будто сама душа покинула её тело, оставив после себя лишь телесную оболочку», — невольно подумал про себя француз, а после его мысли были прерваны волнительным голосом Лиона, который скромно заглянул в палатку лейб-медика. — Mon général, важные новости! — сказал Лион, нервно сжав губы между собой. Лион всегда был городом эмоциональным, его можно было прочесть как открытую книгу. И сейчас, когда мужчина нервно разглядывает страну, чуть ли не прикусывает нижнюю губу от волнения, Франция понял, что вести явно плохие. «Господь, да когда же ты пошлёшь нам добрые вести?» — устало подумал про себя Император, потерев свои виски от непонятно откуда взявшегося раздражения. — Говори, Лион, — на выдохе сказал Франция, выходя из палатки, чтобы не напрягать и лишний раз не отвлекать своими разговорами лейб-медика. — До нас дошли сведения, что дивизию генерала Партуно окружили и взяли в плен русские… Они готовят в ближайшее время сражение в этом районе! — выпалил город, нервно заламывая себе пальцы, пока беспокойно смотрел на Империю. То ли ожидал какой-то слишком бурной реакции от Французской Империи, то ли опасался, какой манёвр ещё провернёт армия врага. — Тогда стоит поскорее подготовится к этому сражению, не считаешь? — с каким-то раздражённым фырканьем ответил Император. — Жди указаний от меня или Парижа и не будь таким нервным! Ты город, а не только вступивший на службу солдат, — отчитал он Лиона и без каких-либо лишних слов направился прочь для встречи со столицей, чтобы согласовать с ним дальнейшие действия.***
С утра на восточном и западном берегу реки Березины проходило яростное сражение между русскими и французскими войсками. Сражение обещало быть поистине грандиозным, поскольку армия Российской Империи бросила все свои силы, чтобы отрезать путь Французской Империи к отступлению и ударить по Великой армии с максимально возможных позиций. И сейчас они старались захватить позиции переправы, а больший упор делали именно на укрепления на восточном берегу реки. Единственное, что радовало в этой бойне была погода. На удивление она сжалилась над солдатами и офицерами, а потому не стала насылать на поле боя метель, ледяные ветра, оставляя за собой стабильную прохладу последних дней. Это не могло не радовать французскую армию, которая устала от заморозков и уже радовалась простой оттепели. Смоленск руководил одной из дивизий армии. В его задачу входила атака переправившихся сил Франции, к чему он незамедлительно приступил. Город жаждал оказаться на восточном берегу и найти Москву. Отобрать её у французов, забрать к себе и обеспечить безопасность девушке сейчас. Извиниться за то, что не смог уберечь тогда, что допустил Великую армию к её границам, позволил войти в её город, захватить, сделав пленницей врага. Это чувство вины, которое сочилось из каждого уголка его души, с болью отзывалась каждую минуту его жизни. А сейчас, когда мужчина так близок к ней, эта боль перерастала в новое чувство. В первородный гнев, в настоящую злость, которая подпитывалась стоило ему уцепить взглядом французские города, которые подобно своему Императору, находились на поле боя. И Смоленск увидел командующего французской дивизией, которую атаковывали русские. Он уже видел его однажды на Бородинском поле, не понятно почему, надолго запомнив. Получше перехватив рукоять шпаги в своей руке, город помчался к Лиону, который по чистой случайности взглянул в сторону приближающегося врага, от чего француз мгновенно оскалился и, развернув лошадь, со звоном отбил атаку русского, в моменте быстро разглядывая его. Нет, он не обращал на него внимание и этот русский не кажется ему знакомым. Его противник был очень зол, настолько, что не мог сдержать свои эмоции, они отражались в его глазах яростным блеском, губы русского дрожали. Это может пойти на пользу, ведь человек, ведомый своими эмоциями — уязвим. А на поле боя не прощают просчётов и ошибок. Это сыграет на пользу французу, что вызвало на его лице довольную ухмылку в предвкушающем сражении. Но численное превосходство пока на стороне Российской Империи, это может быть проблемой. Поэтому необходимо как минимум защищаться до момента, пока Франция не отправит подкрепление к дивизии Лиона. Им ни за что нельзя захватить мосты, по которым перебираются на другую часть берега не только армия, но и её небоеспособная часть. Смоленск вскинул шпагу вверх, чтобы предпринять следующую попытку удара, как француз ловко увернулся, отскочив в бок, от чего лезвие русского разрезало воздух. Но он не сдался, уже в скором времени предприняв попытку новой атаки. Откуда столько энергии? Но ничего, чем больше атак сейчас от него поступит, тем сложнее и медленнее он будет защищаться в ответ, когда придёт очередь французского военачальника. Очень недальновидно полагаться на свои быстро вспыхнувшие эмоции. Да и не до болтовни сейчас. Если этот русский желает сразиться с ним, Лион с долгом ответит на это мнимое предложение. Глупо было откладывать переправку Москвы через возведённые мосты. Нужно было переправить взятый в плен русский город чуть ли не самой первой вместе с раненными солдатами французской армии. Но нет, Парижу хотелось причинять ей моральную боль раз за разом. Пользуясь случаем, когда лейб-медик покидал свою палатку, столица Франции посещал русскую, пытался ещё больше сломать её, не давал чувствовать себя в безопасности, показывал ей, что она даже в таком состоянии в его власти. Иногда это получалось, и в голубых глазах Москвы можно было заметить слабый, но всё же блеск паники, который через пару секунд потухал. Конечно, какие-либо слова француза были цветочками по сравнению с тем, что пережила она. Самосожжение. От одной только мысли о подобном способе причинении себе вреда даже его бросало в дрожь. После Великой революции что-то произошло внутри самого Парижа, будто что-то сломалось. В нём появился этот садизм, который, к счастью, столица был способен контролировать. Это проявлялось в мелочах, моментами. Ему нравилось наблюдать, как другие страдают от боли, это вызывало в нём восторг. Нравилось угрожать и представлять у себя в голове во всех красках, что бы он сделал с теми, кто ему противен. Было ли это связано с произошедшими событиями, в которых он принимал активное участие, или сами люди, его граждане, так повлияли на него? В годы революции он перешёл на сторону сыновей Королевства Франции, они раскрыли ему глаза на произвол в собственной стране. Рассказали о значимости их миссии: восстать против жестокой политики их Королевы и создать новый, справедливый мир. Париж не брезговал принимать участие в терроре, был верным псом Французской Республики, а позже и Французской Империи. Он искренне верил в то, о чём ему они рассказали, перешёл на их сторону. И сделал это не зря. Именно революция помогла Франции снова стать величественной. Снова быть руководителем в Европе, вести её за собой. Атаки русских раздражали Парижа. Оказавшись в самой глуби сражения, столица Франции не старался активно нападать, лишь отражал атаки противника, ловко блокируя удары и, по возможности, обезоруживал, чтобы ему не мешали продвигаться дальше. Ему нужно пройти к реке. Нужно, чтобы он проконтролировал переправку небоеспособных солдат, не допустил допуска русских к реке, иначе они смогут оказаться в западне, зажатыми. Сражение уже длилось несколько часов, за это время поднялся несильный ветер, сквозь который трудно было увидеть даль из-за снежного вихря. Бой разогревал. Не прекращающие движения помогали организму согреться, разум не давал даже задуматься о возможном холоде, настолько французская столица был погружён в сражение. У Парижа складывалось мнение, будто каждый русский солдат или офицер считал своим долгом хотя бы занести оружие в его сторону. От чего уйти из ожесточённой схватки, которая уже смогла несколько заставить устать француза, становилось очень трудно. Это вызывало раздражение. Он жаждал скорее покинуть эту проклятую землю, взять реванш чуть позже, нанести разрушительно поражение, как было при Аустерлице. Когда Российская Империя опозорил себя, когда его столица едва не попал к ним в плен. Рядом с собой боковым зрением французская столица заметил белокурые волосы какого-то мужчины. Быстро среагировав, он отскочил в сторону и развернулся к нему лицом. Париж уже подготовился атаковать при удобном случае. Очередной русский, который решил бросить ему вызов? Это нещадно злило, от чего на лице француза зашевелились скулы, а под прищуренный взор город осмотрел возникшего из ниоткуда офицера. Чем-то он всё-таки зацепил Парижа. На вид мужчина был невысокого роста. Белокурые волосы были растрёпаны то ли от боя, то ли от падения, поскольку в снегу был весь его тёмно-серый мундир. Создавалось ощущение, будто он был соткан из самого снежного вихря, бледная кожа лишь усиливала это ощущение. Небесно-голубые глаза противника блеснули, как только Париж полностью повернулся к нему, розовые губы дрогнули в каком-то презрении. Узнал на кого наткнулся? — Он здесь! — внезапно громко крикнул мужчина куда-то за спину француза, пытаясь перекричать звон оружия и крики солдат. Это было несколько неожиданно, от чего столица Франции даже сначала вскинул брови, а после нахмурился и с каким-то тихим шипением развернулся назад, не упуская из вида крикливого офицера. К кому он обращался? Это какая-то засада? Кого так заинтересовал Париж? И тут француз узнал выскочившего к нему русского, который уже занёс шпагу для удара. Петербург. Французская столица ловко пригнулся к земле, от чего вражеское оружие пролетело над головой. В глазах противника читалась ненависть. Настолько ярко она была выражена в этих глазах, что те стали похожи на грозовую тучу, что готова была извергать молнии. — Давно не виделись, Петербург, — не сдержал смешок Париж, встав в боевую стойку перед столицей России, выставив левую ногу назад. — Советую подумать дважды, прежде чем бросать мне вызов. Сегодня щадить тебя в наших планах не было. Да и нечестно сражаться двум против одного. Или ты настолько не уверен в себе? — с наглой ухмылкой пожал плечами француз, поглядывая на стоящего в стороне белокурого мужчину, который через пару секунд, с каким-то прищуром, покинул его поле видения, устремившись в бой. — А я и проигрывать не собирался. И Минск нам мешать не будет, — ледяным тоном ответил ему русский, покрепче перехватив рукоять оружия до такой степени, что рука на миг задрожала. Они оба не спешили нападать, в этом не было надобности, а потому была возможность перекинуться парой слов. Это был не просто призыв к поединку. Это было настоящее противостояние двух личностей со своими убеждениями, со своими моральными принципами. Противостояние двух врагов: злостного завоевателя и храброго защитника своего Отечества. Исход этого сражения будет важен прежде всего им самим, а не войне. Каждый из них желал показать своё превосходство, свою силу. Париж хотел лишь убедиться в своей исключительности, в своём первенстве перед другими столицами и городами Европы в целом. Да, пускай сейчас они потеряли свою лидирующую позицию в этой кампании, но надолго ли? Разве столица, подобная Санкт-Петербургу, способна по-настоящему составить ему хоть какую-то долю конкуренции? Совсем юная, неопытная и слабая, думающая, что всё в этом мире можно добиться только одним «хочу», а на самом деле ничего из себя не представляющая. Взлетевшая в один миг только благодаря удаче и неоднозначной личности Российской Империи. Какая жалость, что у такого Императора такая никчёмная столица, не способная в равной степени дать отпор хоть кому-то. Ведь перед Санкт-Петербургом уже не было привычного для него врага. Это был иной уровень, гораздо выше привычной ему турецкой армии. — Где Москва? Куда вы её дели? — с рыком спросил Санкт-Петербург, словно хищник перед добычей медленно немного обойдя вокруг Парижа. Так вот какова причина его злости! Этот вопрос, наверняка, мучает всё верховное командование и не только! Французская столица довольно ухмыльнулся, разглядывая русского, который казался не только раздражённый неизвестностью, но и отчаявшийся. Он не знал точно: здесь ли вообще Москва? Может её уже успели увезти с их территории? О, как же ему нравились эти эмоции на лице противника! А ещё лучше, что француз прекрасно знал, за какие ниточки стоит дёргать, чтобы ещё больше вывести из такого хрупкого равновесия русского. — Что же ты так волнуешься, Петербург? — ухмыльнулся с прищуром Париж, перехватив своё оружие покрепче и напрягая ноги в своей стойке, предвкушая скорое нападение. — Волноваться за неё следовало тогда, когда она подожгла себя в страхе. Когда перед ней не оказалось вас, зато я видел всё в самых… Парижа прервала резкая атака сверху-вниз, нацеленная ему на грудь, но он ловко отбил её быстрым движением вверх. Глаза французской столицы нездорово загорелись от восторга, когда тот увидел яростный оскал на лице Санкт-Петербурга. Взгляд русского не предвещал ничего хорошего, он был невероятно зол, чуть ли не рычал, и это безумно нравилось Парижу. Француз не сдержал смешка, усмехнувшись. Он получше выставил правую ногу вперёд и чуть усилил хватку рукояти, прищурившись, словно хищник. Но ждать следующей атаки русского не стал. Столица Франции сдерживал нужную дистанцию между ними, уверенно отвечал на выпады, не боялся вступать в контратаку, ведь именно во время неё противник открыт. Париж не стремился сделать свои атаки как обычно более сложными, вычурными. У него не было задачи биться «до первой крови» подобно дуэлянтам. Санкт-Петербург сам бросил ему вызов в этом сражении, а потому и щадить его не намерен. Он не проявит слабость к нему. Столицу России встретила быстрая попытка ударить прямо в лицо, на что он успел отпрыгнуть в сторону, отклонив корпус чуть назад, лишь проследив за лезвием оружия, которое прошло прямо перед глазами. Русский выжидал удобного случая. Его техника во многом отличалась от той, что использовал француз. Он решил делать упор не только на движения и скорость, но и на перспективы последующей атаки, которая поможет обезоружить противника или, хотя бы, затруднит его дальнейшие выпады. Да, рискованно полагаться на собственную удачу в поединке с Парижем. Отрицать его опыт было бы идиотским решением, а полагаться на одну удачу — ошибочная стратегия. Но сейчас, когда столица вражеского государства выдохся, не в лучшей своей форме, можно и рискнуть. Это был долг Санкт-Петербурга. Нанести ему поражение. Отомстить за всю ту боль, что испытала девушка, которая так дорога ему и его семье. Та, кто не жалела собственные силы и время, подавляла собственные негативные чувства к нему, дабы обучить всему, что знала сама. И ведь это было нужно для того, чтобы Петербург заменил её же в качестве столицы. Девушка была не просто его учителем и наставником, она по-настоящему заменила ему мать. Сейчас мужчина тот, кто он есть в том числе благодаря Москве. Она заложила в нём те необходимые качества, которые помогли ему стать тем, кем он является сейчас. Столицей Российской Империи. И его долг как столицы России защищать свои города и отстаивать их честь. Санкт-Петербург, стоило ему увидеть Парижа, испытал первородный гнев, настоящую звериную ярость, которая вот-вот должна была вырваться наружу. Он не представлял, что вынесла эта храбрая девушка перед лицом опасности, в такой безвыходной ситуации. И судя по наглой усмешке французской столицы, тот даже не испытывал какого-то сострадания, только насмехался над тем, что Москва в тот момент осталась совершенно одна. Русский не смог обеспечить ей безопасность. Не смог справится с её упрямством и не увёз к себе. И они все заплатили сполна за эту оплошность. И теперь время отомстить. Отомстить Французской Империи, отомстить Парижу. Отомстить им всем. — Запомни. Чтобы правильно действовать в этой технике, нужно не просто спланировать удар… Нужно подобрать нужные обстоятельства, обмануть твоего противника. Поэтому не все любят нашу систему, — тихо хмыкнул Кёнигсберг, протягивая руку Санкт-Петербургу, которого повалил на землю в результате успешной атаки. — Это очень сложно… Мало того, что ты думаешь, как отбивать атаки противника, сам же кидаешься в бой и ещё и думаешь, как его подловить и как что спланировать! — приняв руку немца, ошарашенно охнул столица России, когда тот помог ему встать. Кёнигсберг лишь слабо улыбнулся уголком губ и взглянул на шпагу в руках русского. Чуть задумавшись всё с той же улыбкой, он поднял взгляд на своего тяжело дышащего после тренировки друга и спросил: — Ты действительно хочешь сражаться в такой технике? Она слишком… непредсказуемая, я всегда полагаюсь на удачу, когда атакую. Проще же по французской… Там важно делать всё быстро и точно. Тем более, на сколько мне известно, практически все учителя по фехтованию преподают именно её. Разве ты не учился именно ей? — Мне любопытно изучить твою систему, — выдохнул Петербург, чуть прищурившись. — Когда я наблюдал за тобой на тренировках, я обратил внимание, что ты по-другому двигаешься, словно выжидаешь чего-то… За этим интересно смотреть, ты непредсказуемый, когда сражаешься. Словно хищник! — улыбнулся в ответ он, на что Кёнигсберг тихо похихикал, в каком-то лёгком смущении отведя взгляд в сторону. — Хочешь быть таким же непредсказуемым? — усмехнувшись, спросил тот, на что получил утвердительный кивок. Немец слегка задумался, а потом сам себе медленно кивнул. — Хорошо, тогда попробуй как-нибудь меня обмануть… Я обычно замедляюсь перед контратакой. Ну, или комбинирую обманные удары… Санкт-Петербург сделал свои атаки медленнее, менее интенсивными, чем сбил с толку французскую столицу. Он заметил этот мимолётный блеск растерянности в глазах своего противника. Уколы Парижа были молниеносными, точными. Француз успешно совершил пару уколов, но Петербург практически не обращал на это внимание. Собственная ненависть и ярость не ослепляли, она помогали заглушать острую и пронзительную боль, заставляя сосредоточиться на цели. Столица Франции не давал русскому ни секунды отдыха, правда сам со временем стал ощущать усталость. Ведущая рука иногда слегка вздрагивала от напряжения, мужчина выдыхал через рот: ему уже тяжелее было сдерживать ровное дыхание. Время действовать. Он стал слабее. Уязвимее. Санкт-Петербург резко пошёл в атаку, быстро нацеливаясь на левое плечо противника. Париж нахмурился и уже устремил лезвие прямо, намереваясь блокировать удар. Неизвестно, дело ли в его усталости или он искренне не ожидал подвоха и ложной атаки от русского, но Петербургу удалось обмануть его. Лезвие его шпаги так и не отразилось звоном об оружие француза. Вместо этого он резко замедлил удар, практически расслабил его, сделав плавным, и резко изменил траекторию кистью вправо, поддавшись вперёд корпусом. Правое плечо столицы Французской Империи было открыто, а потому впервые за всё сражение русскому удалось его ранить. Лезвие оружия резко вошло в правое плечо Парижа, на что он от неожиданности рыкнул и яростно блеснул глазами в сторону Санкт-Петербурга, который оказался достаточно близко. Как?! Что произошло?! Почему сейчас эта жалкая пародия на европейский город вдавливает лезвие своей шпаги всё глубже? Почему по телу француза, начиная с плеча, расходится эта ноющая, режущая боль, заставляющая его с силой сжимать собственные зубы.? — Ты проиграл! — полным ненависти и злости прорычал прямо ему в лицо Санкт-Петербург, не допуская, чтобы француз смог отстраниться. Он его сдерживал, при любой попытки отстраниться, русский углублял укол, проворачивал собственно оружие, доставляя адскую боль столице Франции. Они настолько были поглощены боем друг с другом, что даже не заметили, как Великая армия в ужасе убегает к реке, стараясь не попасть под ядра русской артиллерии. За спинами двух столиц образовалась настоящая давка, в которую попадали ядра. Истошные крики ненависти и страха окружили всё поле боя. К крикам добавился деревянный треск моста, который не выдержал тысячи французских солдат, которые пытались бегом переправится на другой берег. — Где Москва?! — яростно крикнул Санкт-Петербург, не обращая внимание на шум позади них, только сильнее, до дрожи, сжимая рукоять своей шпаги. А вот Париж видел происходящее сзади и понимал, что нужно действовать быстро. Если один мост разрушен, то вполне вероятно, что разрушатся и оставшиеся. Обезумившие от паники солдаты стали даже пытаться переплыть ледяную реку. «Идиоты! Они насмерть замёрзнут!» Но видимо страх оказаться во вражеском плену был сильнее здравого смысла. Француз не смел их осуждать за подобные мысли, ведь самому впервые стало страшно за собственную шкуру. Попасть в плен? Какой позор! Нельзя такого допустить! Нужно сбежать любым способом! — Здесь… В шатрах на северо-западе, — хрипло произнёс он сквозь зубы, а после усмехнулся, прищурившись. — Если мы уже не забрали её на другой берег… Санкт-Петербург, не отрываясь, смотрел на Парижа. Есть шанс схватить в плен раненную столицу Французской Империи. Но Москва… Вдруг блеф? А если не врёт? Этого мгновения задумчивости и растерянности русского хватило, чтобы Париж его резко оттолкнул от себя, с шипением крепко зажав открытую рану на своём плече. Бежать, пока у француза есть этот шанс! Столица России не стал его преследовать, даже не стал провожать взглядом. Не теряя ни секунды, русский со всей скоростью побежал к шатрам, которые всё ещё стояли где-то в том направлении, куда указал мужчина. — Жечь мосты! Это приказ! — прозвучал громкий мужской голос на французском, указывая пальцем на оставшиеся мосты солдатам, которые успели переправиться на противоположный берег. Темноволосый мужчина в какой-то панике быстро осматривал поле боя, толпу обезумивших солдат на другом берегу реки. Карие глаза выражали одновременно и боль, и вынужденную решимость. Он потёр горбинку на носу, наблюдая как его собственные строения сгорают в пламени. Мец был военным инженером, он лично проектировал эти мосты и руководил их постройкой. Сейчас же его труды сгорали, оставляя часть армии позади, дабы не позволить противнику преследовать их дальше. Минск хмуро наблюдал за пламенем и тёмно-серым дымом, вслушиваясь в приглушённый шумом отрезанных от спасения солдат, треск. Город снова перевёл взгляд с огня на солдат, которые поражались их артиллерией. Светлые глаза стали темнее. Их ещё достаточно много. Нельзя оставлять в живых. Нужно перебить. «Пожалуйста! Господь, пусть она останется там!» — молился про себя Санкт-Петербург, приближаясь к покинутым французами шатрам. Бока, задетые лезвием француза, ныли от боли. Ярость отступила перед мнимой надеждой, от чего вернулась и боль, заглушённая сражением. Он надеялся, что Париж не блефовал, что они не успели её перевести на другой берег. Мужчина резко остановился, с шоком смотря прямо перед собой, когда оказался достаточно близко к указанному французом месту. Около шатров уже была часть русских солдат, они, не в силах пошевелиться, ошарашенно наблюдали за тем, как Смоленск выносил нечто забинтованное и прикрытое подобием легкого одеяла. Столица медленно приблизился к нему, слегка прихрамывая, от усталости едва волоча ноги. Взгляд был прикован к девушке на его руках, а после всё же заставил перевести взгляд на Смоленска. Он видел его гнев, смешанный с болью от осознания того, что именно пришлось вынести Москве. По щеке мужчины невольно стекла безудержная слеза, пока он заботливо прятал шею сожжённой девушки под одеялом, не допуская ледяного вечернего ветра до неё. — Москва… — тихо произнёс Санкт-Петербург, едва сдерживая дрожь своего тела. Она снова с ними. Они вернули её.
Примечания:
Не ожидали? А я старалась над главой после тяжёлой сессии 🤩
