Провокации, традиции и другие дипломатические обязанности

Раннее утро пятницы Тома проводит как обычно — за мытьём полов резиденции Камисато. Солнечный свет, разливающийся сквозь кристально чистые оконные стёкла, отражается бликами в натёртых половицах, щебечут птицы, усевшиеся на ветви дворовых сакур золотыми яблоками, воздух вокруг пахнет весной и мылом. Тома вдыхает его полной грудью, думая, что день обещает быть отличным. А потом он видит у лестницы молодого господина. — Брат! — окликает Аяка прежде, чем тот успевает поприветствовать Тому, — ты уже уходишь? Так рано? — Дела комиссии, сама знаешь. — Аято улыбается, пока стирает платком пятнышко от каллиграфической туши с её щеки. — Обещаю вернуться к обеду. После он мягко касается губами макушки сестры, и Тома не может не умиляться их тёплым семейным отношениям. Кто бы что ни говорил, Аято очень заботливый. А говорят о нём, впрочем, достаточно. Комиссии Аято безмерно уважают и даже побаиваются. Винить их в этом нельзя: он унаследовал не только именитую фамилию и симпатичное личико. За ними скрывается острый ум вместе с непривычной для глав клана жадностью до авантюр. Его невозможно контролировать, ему невозможно противиться, и это пугает так же, как завораживает. В том числе Тому. Только он, в отличие от глав остальных комиссий, спорить даже не пытается — с Аято этого не нужно. Ему нужно подчиняться. Им нужно восхищаться. Эту работу, как и любую другую, Тома делает безукоризненно. — Доброе утро, Тома, — звучит над ухом, тихое, бархатное, и тот, задумавшись, отшатывается, едва не опрокинув ведро с водой. Аято на это лишь улыбается в своей привычной манере. — Доброе утро, милорд, — всё же отвечает он, совладав с голосом, — и миледи, — обращается Тома уже к Аяке, и та кивает ему в ответ. — К слову о ней. Ладонь Аято опускается на талию, шёлковые пряди переброшенных на плечо волос щекочут шею, мягкие губы едва касаются уха, когда он шепчет: — Подготовь мою сменную одежду, Аяка не должна видеть. Надеюсь, до этого не дойдёт, но, похоже, сегодня мне придётся… испачкаться. Тома вздрагивает, стараясь не задумываться о природе реакции: ни один вариант его всё равно не устроит. — Мне пойти с вами? — спрашивает он так же тихо. — Я тронут твоей заботой, но не стóит, правда. Пригляди за Аякой, пока меня не будет. — Брат! Ты что, опять подбиваешь Тому на… — Ни в коем разе! — хоть он и говорит это, его рука всё ещё покоится на чужой талии. — Никаких азартных игр. Просто соскучился. Аято подмигивает ему напоследок и наконец-то уходит, помахав им обоим на прощание. Тяжёлый вздох Аяки возвращает Тому в реальность: — Прости за него. — Всё в порядке, миледи, — бодрится Тома, подбирая с пола тряпку, — я уже привык. Убедившись, что Аяка вернулась к своим занятиям каллиграфией, Тома удаляется в прачечную. Ему снова понадобится отбеливатель. Очень, очень много отбеливателя. Аято своё обещание сдерживает и возвращается аккурат к обеду. Его меч, длинные рукава и брюки выпачканы в крови, губы поджаты в тонкую полоску, мягкого света в глазах будто и нет вовсе — однако он вновь появляется, когда Тома обращается по имени. Безжалостный. Таким считают его враги клана Камисато. Он не знает пощады, не терпит предательства, не страшится замарать руки, хоть иногда стоило бы — возможно, в таком случае у Томы было бы меньше возни со стиркой. — Не поможешь? — спрашивает он, чуть склоняя голову набок. — Перчатки тоже… пострадали. Единственный, кто тут действительно страдает — Тома. Однако он выдерживает и долгий выжидающий взгляд, и тихий вздох, когда удаётся стянуть с плеч некогда белоснежный фрак, и ещё парочку, когда Тома освобождает своего господина от косодэ и перчаток. — Ванная готова, сменная одежда тоже, — сообщает он Аято. — Что, даже спинку не потрёшь? — Уверен, вы справитесь сами, милорд, — устало бросает Тома прежде, чем задвинуть за собой дверь. Только теперь он может как следует выдохнуть и похлопать себя по раскрасневшимся щекам. Спустя полчаса Аято присоединяется к обеду. Ничто в нём не выдаёт недавней кровавой расправы, и от этого даже немного жутко. Он улыбается Аяке, уплетает не успевший остыть рамен и не забывает поглаживать мыском лодыжку Томы под столом. И впрямь безжалостный. Однако если бы Томе понадобилось описать своего господина одним словом, то это слово — невыносимый. Аято пристаёт к нему под вечер, отвлекая от приготовления ужина. Прижимается грудью к спине, опускает острый подбородок на плечо, едва ощутимо касается пальцами боков над завязками фартука. Называет по имени этим своим бархатным голосом, растягивая гласные, и Тома в очередной раз обещает себе не вестись на провокации. — Да, милорд? — отвечает он, зная исход этой игры заранее. Всё равно не сможет победить, так что лучше сдаться сразу. — Знаешь ли ты, откуда берёт корни традиция клана Камисато встречать гостей за ширмой? Тома снимает блюдо с огня, размышляя. Не без помощи Аяки он прочёл кучу книг, хранящихся в резиденции, пока осваивал язык. Львиная доля из них касалась истории и традиций клана. Признаться, Тома не помнит ничего такого, о чём спрашивает господин, однако такая традиция действительно есть — сам он становился её свидетелем множество раз. — Расслабься, — шепчет Аято, надавливая пальцами сильнее, и вряд ли у Томы выйдет, — нет такой традиции. Удивлённый, Тома тут же разворачивается к нему лицом и едва не сталкивается с ним нос к носу. Достаточно чуть податься вперёд, чтобы попробовать слизать с чистого лица крохотную родинку под уголком губ, зарыться рукой в шёлковые пряди вместо того, чтобы укладывать их, и уложить самого Аято на стол, как давно хочется, но у Томы есть принципы. — В каком смысле «нет»? — В самом обыкновенном. Аято всё же отходит назад — слава Архонтам. Смеряет Тому пристальным взглядом и хмыкает, похоже, чем-то удовлетворённый. Только вот сам Тома всё ещё не понимает. — Но миледи всегда… — Верно, — перебивает Аято, — правда это, скорее, вынужденная необходимость. Согласись, было бы неловко, если бы гости застали её в обнажённом виде. Если бы Тома что-то держал в руках, то наверняка бы это обронил. Аяка — нудистка?! Может, сам Тома из Мондштадта, страны самых свободных нравов, и, разумеется, не стал бы осуждать никого за подобное, только в слова господина ему нисколько не верится. — Миледи не ходит обнажённой по дому! — возмущается Тома, пристыженный тем, что представил. — Ладно, не ходит, я соврал, — хихикает Аято, и у Томы словно гора с плеч падает. Ну конечно. В этом весь Аято. Провокатор каких поискать, и шутки у него дурацкие. Тома до сих пор отрицает, что любит всё это, и сам факт смешнее, чем шутка про сестру-нудистку. За облегчённым вздохом Тома не замечает, как Аято снова оказывается непозволительно близко. Кладёт руку на плечо и вновь шепчет на грани слышимости: — Она — нет. Аято улыбается ему и покидает кухню, оставляя своего лучшего управляющего на грани обморока. Когда-нибудь у него не получится выдержать. Когда-нибудь. И это точно не закончится ничем хорошим ни для кого из них. Об этом он и говорит Аяке спустя пару дней. Так обтекаемо, как может, не надеясь на понимание. Тома просто устал. — Хочешь, я поговорю с ним? — спрашивает она, сочувственно поглаживая уткнувшегося лбом в стол Тому по плечу. Её прикосновение совсем не такое, как у Аято, и из-за этого хочется выть. — Попрошу не цепляться к тебе и, не знаю. Быть поласковее? Тома отлипает от стола. Вот уж чего ему точно не надо — так это ласки со стороны Аято. Нехотя он представляет, и, нет, не нужно. Если Аято будет с ним нежничать, Тома сломается как личность. Впрочем, он уже, однако у него всё ещё осталось подобие гордости. Раз у Аято не хватает духу попросить о близости напрямую, это не проблемы Томы. — Спасибо, но, нет, — выдавливает он из себя улыбку для Аяки, — я справлюсь. На следующий день он готов забрать свои слова обратно. — М-Милорд, почему вы… — «Почему я» что? — не особо правдоподобно изображает тот удивление, останавливаясь посреди парадного зала с бумагами в руках. Помимо них у Аято ничего нет. На нём — тоже. Томе доводилось видеть господина без одежды, и не единожды — в онсэне, ванной комнате, или когда обрабатывал раны после особенно тяжёлых схваток — но тогда это было… не так. Тогда, скорее, было бы странно увидеть Аято посреди горячего источника закутанным в церемониальное кимоно. Сейчас же у него нет ни одной причины оголяться. Точнее, причина у него в общем-то есть, и она Томе не нравится. — …до сих пор не готовы к приёму, — находится он, стараясь не опускать взгляд ниже безупречных линий ключиц. — Скоро должна прибыть делегация из комиссии Кандзё. — Ох, в самом деле? Кажется, я потерял счёт времени. — Аято вздыхает, как настоящая королева драмы. — Мог бы ты подготовить мою одежду? Мог бы. Что угодно мог бы, стóит Аято сказать хоть слово, но он не говорит, а Тома не собирается подыгрывать ему ещё и в этом. Подыгрывать. Тома цепляется за это, замирая посреди комнаты с одеждой Аято в руках. Почему он вообще должен подыгрывать, собственно? В эту игру они играют вдвоём, и пусть Аято всегда выходит из неё победителем, это не значит, что Тома не может выиграть парочку сражений в процессе. Воодушевившись, по пути к парадному залу Тома на пару секунд заглядывает в комнату с инвентарём. Аято ждёт его, лениво прислонившись плечом к колонне. Трёт меж пальцев длинную прядь серебряных волос — сама невинность — и ухмыляется, когда Тома после вручения ему одежды выкатывает в зал ширму. — Что, даже не поможешь? — интересуется он, а Тома этого и ждал. — Разумеется помогу. С бельём и брюками (спасибо) Аято справляется сам. Следом идут косодэ, жилет, фрак, пояс, пара украшений, перчатки и конечно же начищенные до блеска туфли — Тома преклоняет колено, чтобы надеть их на узкую стопу господина. Он чувствует на себе пламенный взгляд, полный желания, да и сам взмок не меньше. Даже странно, что зал ещё не погребён под клубами пара. Сверху слышится довольное: «Хороший мальчик». Вот уж нет. У Аято нет ни малейшего понятия. — Позволите? — спрашивает Тома, распрямившись, и тот поворачивается спиной. Достаточно безответственно с его стороны. — Что ты?.. — спрашивает теперь Аято, поняв, что Тома не расправляет невидимые человеческому глазу складки на рукавах, а методично связывает его запястья верёвкой. — Делаю то, что вы просили. Помогаю. Себе, по ощущениям, он только вредит, когда прижимается к господину грудью и шепчет ему в ухо так же, как это обычно делает сам Аято: — Только попросите, и я сделаю всё, чего бы вы ни пожелали. Тома выдыхает сильнее нужного в надежде опалить обнажённую шею. Оставить на манящей белизной коже отметку, присваивая. Вонзиться зубами. Провести языком вдоль мелко пульсирующей венки — о, Архонты, сколько всего он хотел бы сделать с этой шеей. Но он не делает ничего, не зная, кого мучает этим больше. То, как Аято продолжает молчать, по-своему восхищает. Он мог бы попросить развязать его, и Тома бы подчинился. Аято не просит. Ни развязать, ни прекратить всё это, ни поцеловать его наконец. Не просит ничего, и вот сейчас Тома зол. Если господин вдруг передумает, теперь одной просьбы будет мало. Он намерен заставить Аято умолять. — Господин, Тома? — окликают далеко за ширмой, отчего они оба вздрагивают, — вы здесь? Там прибыла делегация из комиссии Кандзё. Проводить их в зал? Это его последний шанс, так что Тома разворачивает господина к себе лицом. Он надеется увидеть в нём осуждение, неприязнь, разочарование, страх — хоть что-нибудь, что помогло бы Томе прийти в чувства. Вопреки ожиданиям он видит на лице милорда неподдельный восторг. — Да, — отвечает он страже, не сводя с Аято взгляда, — пусть войдут, я сейчас их встречу. Если до этого момента Тома ещё сомневался в разумности своих действий, то теперь он уверен в том, что всё сделал правильно. Не будь сейчас у Аято связаны руки, тот наверняка коснулся бы его лица кончиками пальцев. Обвёл бы линию челюсти, надавил бы подушечкой большого пальца под ухом, потянул бы за хвостик волос, заставив запрокинуть голову и обнажить перед ним шею. Может, скользнул бы рукой вниз, вдоль спины, пересчитывая позвонки как струны кото. Может, даже опустил бы их на бёдра, издеваясь, и Тома как всегда простил бы ему это, как прощал всё остальное. Нет. Сейчас они играют по его правилам. Не то чтобы у Томы их много. Приходится призвать всё своё самообладание для одного широкого шага назад. Ещё чуточку — чтобы не упиваться потемневшим, почти безумным взглядом. — Доброго дня, господа советники, — улыбается Тома, выглядывая из-за ширмы, — располагайтесь, милорд уже вас ожидает и выйдет к вам как только закончит… — не удержавшись, он бросает быстрый взгляд на Аято и едва не забывает обо всём на свете. — …медитацию. Ну, вы знаете. Пока советники усаживаются за чайным столиком, обсуждая какие-то наверняка важные для страны вопросы, совсем рядом уважаемый глава клана Камисато со связанными за спиной руками кусает губы в исступлении. Томе даже кажется, что господин вот-вот потеряет сознание — он подхватывает Аято у талии, намереваясь прекратить всё сейчас же. Только даже так этот засранец умудряется навязывать свою игру. Аято ластится к нему, обволакивает тёплым летним дождём. Припадает к груди, утыкается носом в шею, касается горячей кожи губами — невесомо настолько, что, может, и вовсе показалось — и Тома не знает, как справляется с этим. — Милорд, — повторяет он шёпотом, — только попросите. Что угодно. На ответ Тома не надеется. Они не говорили об этом ранее, так с чего бы откровению случиться сейчас. Ему нужно отпустить Аято к советникам из комиссии и как можно быстрее привести его в порядок, чтобы… — Прикоснись. — Что? — переспрашивает Тома чуть громче нужного, однако советники, похоже, слишком увлечены своим разговором. — Прикоснись, — просит Аято хриплым шёпотом, — ко мне. — Но… — Прошу. Сейчас Тома как никогда благодарен госпоже Огуре за пошитые для него свободные брюки. Своё лицо Аято прячет, утыкаясь носом Томе в шею. Каждый выдох опаляет мягкое место над ключицей, прокатывается по телу волной жа́ра, и это точно не вина пиро-элемента. Тома шумно сглатывает прежде чем выслужиться перед своим господином, как обещал. Архонты, как же много на нём одежды. Хоть он прекрасно понимает, что именно имел в виду Аято, Тома всё равно спрашивает, испытывая от этого странное удовольствие: — Здесь? — Ниже, — не соглашается тот, вздрагивая, когда Тома останавливает руку под рёбрами. Ему стоило бы поторопиться, но разве можно отказать себе в удовольствии? Особенно тогда, когда господин — для разнообразия — просит его? Когда проглатывает свой стон, хотя Тома только добрался до бёдер? — В чём дело? — спрашивает он, надавливая чуть сильнее, — я не пойму, пока вы не скажете. — Позволь мне кончить. Тома замирает, уверенный, что ему послышалось. То, как Аято притирается к нему, говорит об обратном. — Прямо… здесь? — Да, — добивает тот тем, что Тома не надеялся от него услышать, — пожалуйста. Выругавшись, он сдавливает напряжённый член Аято прямо через ткань так старательно выглаженных брюк, и этого оказывается достаточно, чтобы беспощадный господин содрогнулся в оргазме, рухнув прямиком в объятья Томы. — Господин Камисато? — окликает один из советников. — Всё в порядке? — В полном, — отвечает вместо него Тома, растерянно перебирая серебро волос, — ещё минуту! Выдохнув, он стягивает с изящных запястий верёвку, расправляет слегка помявшийся фрак и ленты на рукавах — делает то, что привык, в попытке прийти в себя. Аято же выглядит так, будто не он только что умолял подрочить ему в паре шагов от важных людей из трикомиссии. Это немного… раздражает. Прежде, чем выйти к гостям, Аято всё же вновь разворачивается к Томе. Вздыхает, хоть его губы трогает улыбка. Не такая, как обычно. Эта куда теплее. Такая настоящая. — Так и быть, мы обсудим всё после. Идёт? Большего он и просить не мог. Счастливый, Тома улыбается ему в ответ. — Конечно, милорд.