Фотография на память

      Черно-белый лес в объективе камеры казался не настоящим. Хотя вот, протяни руку – и ладонь уже сжимает сухую промерзлую ветку, с которой хлопьями сыпется снег. В сером небе кружили вороны, но даже их пронзительный крик не доходил до земли, падая между деревьями и разбиваясь о ветки обрывками эха.       - Тоха, ну ты чего завис?       Антон обернулся и остановил свой взгляд на мальчишке напротив. Он стоял, расправив напряженные плечи и засунув руки в карманы «косухи». Лукавый взгляд не сразу дошел до получателя, застревая в стеклах очков, ведь только спустя еще несколько минут Антон понял, что так ничего и не сказал.       - Извини, Ром, задумался.       - Ты лучше не извиняйся, а на кнопки жми, фотограф!       Рома ухватил стоявшего рядом Бяшу за плечо и подтянул к себе, стягивая с его головы капюшон.       - Мы готовы, Тоха, фоткай!       Антон прислонил холодный полароид к своему лицу, выпуская изо рта облако пара. Хотя такие случаи выпадали довольно редко, почему-то он всегда тушевался, когда в руки попадала камера. Возможно, врожденное творческое чутье подсказывало, что фотограф – тоже художник, рисующий не красками по бумаге, а светом по пленке. Именно оно подсказывало, что с предметом – проводником между тобой и прекрасным – надо обращаться аккуратно, стараясь не спугнуть (в прямом и переносном смысле) вдохновение и хорошую композицию.       Хотелось фотографировать все на свете: клинья птиц в вышине, цепочку следов на снегу; белку, замеревшую между еловыми ветками – все. Жаль, что большинство не понимало ценность этих хрупких кадров, а считало переводом пленки, поэтому полет фантазии ограничивался портретами знакомых.       До слуха доносились смешки и отрывки фраз вроде «он просто не умеет пользоваться фотиком, на» или «не может выбрать куда смотреть-на: в камеру или в очки», тогда как взгляд был сфокусирован на маленьком прямоугольнике и изображении в нем.       Улыбка. Такая чистая, звенящая на морозном воздухе улыбка.       Он не так уж и редко видел, как Рома смеялся. Но все это было показухой, не настоящей улыбкой, а насмешливым оскалом. Он склабился, обнажал ряд ровных зубов, и мальчики дрожали от страха, а девочки хихикали от смущения. Но улыбка…       Сейчас выражение его лица не было надменным, в глазах не горела угроза, щеки слегка покраснели, а дыхание сбилось.       Интересно, он так искренне смеялся, потому что шутил Бяша, или шутки касались Антона?       Антон не заметил, как палец на камере дрогнул и нажал на кнопку. На щелчок обернулись двое школьников.       - Ты что, Тоха, издеваешься?..- удивленно произнес Рома. – Сначала стоишь, как олень перед фарами и ничего не слышишь, то фоткаешь исподтишка?!       - Буду-на, Тошка, ты сегодня че-то странный…       Антон моргнул пару раз и, заикаясь, начал оправдываться:       - Да вы что, ребят, я б и не подумал… Она все равно…       Он не успел закончить, так как к нему уже подлетел Рома, выдергивая из отсека полароида фотокарточку. Злость на лице сменилась на недоверие, взгляд уперся не в линзы очков, а в сами зрачки:       - Это еще что, она же черная вся?!       - Ром, так она испорченная, наверное… - пауза, чтобы вновь набрать воздуха в легкие, - вставай обратно, сейчас еще раз попробую.       Рома недоверчиво подошел обратно к Бяше и снова встал в свою позу: руки в карманы, слегка нахмуренные брови и сжатые в прямую линию губы.       - Раз!       В глазах уже не осталось того смеха, что так потряс Антона.       - Два!       Вот бы снова увидеть, как он смеется…       - Три!       Щелчок!       - Ну, показывай, что там…       Рома и Бяша подбежали к Антону, заглядывая через плечи на замерзшие пальцы, которые сжимали… Очередной черный квадрат.       - Это что за развод, на…- удивленно пробормотал Бяша.       - Китайское дерьмо, - Рома сплюнул на снег, - увижу снова этого сопляка – нос разобью…       - Не надо, Ром, - засуетился Антон, складывая полароид и два снимка в рюкзак. – Может, снег отсвечивает. Я дома еще раз попробую и тогда точно сфоткаемся!       Компания вышла с поляны на проселочную дорогу, расходясь по домам. Хотя поначалу все молчали, но Бяша уже через пять минут начал о чем-то шутить, что поддержал и Рома. Только Антон ничего не говорил, периодически дергано кивая головой.       Он единственный из троицы знал, что ему необходимо сперва подержать фотографии в темноте, чтобы увидеть изображение.       

***

             Босые ступни глухо стучат по деревянному полу невпопад. Стук удара – и тихий смех, задушенный многозначительным «ш-ш». В темном доме, наощупь, в комнату Антона пробирались две тени.       - Тоха, ты совсем не умеешь пить! Надо это исправить!       - А ты, Рома, совсем не умеешь вести себя тихо, - Антон медленно закрыл дверь в свою комнату, сморщившись, услышав громкий щелчок старой щеколды. – Оля в соседней комнате спит, а ты топаешь, как слон!       - Да ладно тебе, - Рома подошел к другу, ухватил рукой за шею и, слегка наклонив вниз, взъерошил пепельные волосы рукой. – Она уже взрослая, целых одиннадцать лет.       - Взрослая то взрослая, а все равно спать спокойно не может. Сможет уснуть за два часа, считай, повезло.       Антон хотел было вывернуться из захвата, но Рома перехватил его руки, крепко, но не до боли, сжимая в своих ладонях.       - А мы будем тихо-тихо, как мышки, - низким голосом с хрипотцой, на грани шепота. Этот голос всегда сводил Антона с ума.       За пять лет они выросли, стали выше, красивее. Волосы Антона, насчет которых мать клятвенно уверяла, что они станут темнее, кажется, стали еще белее. За это парня часто сравнивали с зайчиком, «белым и пушистым». Тогда как сам парень сравнивал себя с белой вороной. Одно радостно – вытянулся и стал высоким, весь в отца. Чуть ниже, чем Рома, но все равно выделялся.       Рома же стал совсем невероятным. С детства было понятно, что вырастет красивым, но, чтобы настолько… Острые черты лица, черные с легким синим отливом волосы, совсем как у ворона, и этот низкий приятный голос. Скажет слово – и тебя словно заряд тока прошибает. Неважно, обратились к тебе с добрым словом, или подробно объясняли, где найдут тебя по весне.       - Эх, Тоха, вот чего в тебе не изменилось, - снова этот голос, только уже возвращая к реальности, - так это твоя привычка уходить в себя со своими мыслями. Ну, о чем опять задумался?       Скорее, о ком. Что тебе ответить? Что я постоянно думаю о тебе, твоих волосах, голосе родинкой в уголке правого глаза, ямочках, когда ты улыбаешься и твоих словах «я не пидор»? Что тебе сказать?       - Да так, о ерунде. Даже сам не запомнил. Ты располагайся, чувствуй себя…       - Как дома? – Антон не видел, но был уверен по интонации, что друг ухмыльнулся.       - Да, именно, как у меня дома. Я пока тетради достану.       Рома, засунув руки в карманы черных армейских брюк, оглянулся и присвистнул. Подошел к столу, который стоял у окна, проводя кончиками пальцев по гладкой деревянной поверхности.       - Ищи-ищи, если хочешь. Мне все равно они ни к чему.       Антон резко обернулся так, что пряди волос упали на лоб.       - Как это ни к чему? Ты обещал, что мы вместе будем делать эту лабу по физике!       Рома на секунду нахмурил брови, чуть скривив губы.       - Да-да, обещал, не бузи. Иначе бы я здесь не стоял. Ищи давай.       - Мог бы помочь и тоже посмотреть, в первом ящике стола.       Ну, конечно, поможет он. Опять будет «сидеть с закрытыми глазами, а не спать, вообще-то», пока Антон напишет все в двух экземплярах. Своим и его почерком.       Размышления прервал звук открывающегося ящика, который очень неслучайно сначала не открывался, но под напором грубой силы жалобно треснул и открылся.       Как в замедленной съемке, Антон снова повернулся на звук, видя, как Рома открывает первый ящик стола снизу. И берет оттуда лежащую сверху фотографию.       - Тох, а почему ты хранишь этот мус…- Рома не успел договорить, так как руку с фотокарточкой моментально сжала чужая рука. Красный, как рак, Антон, пересекший комнату в два прыжка, стоял рядом и умоляюще смотрел на него. Глаза переместились на собственную руку и лежащую в ней фотографию, на которой стоял сам Рома, только на пять лет младше, и улыбался.       - Рома, я все тебе сейчас объясню.       Фотография, которая пять лет назад была черной, и из-за которой Рома все-таки разбил нос тому шестикласснику, теперь была совсем не черная. И с нее вполне себе явно улыбался он сам.       - Попробуй.       - В этом ящике у меня обычно хранится мусор, но я пробовал исправить эту карточку, все-таки дорогая, но я имел ввиду первый сверху, а этот был закрыт, чтобы Оля не лезла, а тут ты, но я хотел выбросить…       - Ты хранишь фотографию со мной вот уже пять лет? – словно не веря, Рома теперь смотрел прямо в глаза Антону. Или он не хотел верить?       - Ром, я…       - Ты сказал, что она испорченная, я сам видел. Там был черный квадрат. Я потом лицо человеку разбил за эту «липу». Так, Антон?       Рома никогда не называл его по полному имени. Только если очень злился, что было редко. Этот его тон не оставлял ни одного шанса на увиливание и не терпел неправды прямо в глаза.       - Фотокарточки сразу после печати всегда черные или мутные, чтобы получить изображение, нужно проявить его в темной комнате какое-то время, - на одном дыхании прошептал Антон, выпуская из легких воздух и не вдыхая обратно.       - И ты решил в крысу сфоткать меня, пока я не ожидаю, наврать, что карточка испорченная, проявить ее дома и оставить ее у себя?       Антон смог только коротко кивнуть.       Он думал, что сейчас его изобьют, высмеют или обругают самыми последними словами, объявят ему бойкот или начнут травить, но Рома только рассмеялся. Сначала коротко, но потом не стал себя сдерживать и смеялся уже во весь голос так, что на глазах выступили слезинки.       - Тоша, ну ты даешь, конечно! – свободной рукой он вытер глаза. – Я, конечно, знал, что ты со странностями, но не настолько же…       Но Рома резко перестал смеяться и говорить, когда руку с фотографией резко потянули вниз, а саму карточку попытались вырвать из пальцев. Рома тут же выпрямил руку, даже вставая на носочки и почти садясь на столешницу. Антон тут же потянулся за ним, практически наваливаясь на друга, обращая все свое внимание лишь на маленький квадрат с изображением на нем.       Рома на мгновение потерялся, не ожидав такого порыва от спокойного и даже немного стеснительного Антона. Первый даже задержал дыхание, когда прямо перед его лицом застыло пылающее лицо друга, чьи глаза смотрели точно вверх. Брови чуть нахмурены, на тонкой шее видна вена, пульсирующая в такт с пульсом. По загривку, обходя белые волосы вниз, по коже, текла маленькая капля пота.       Натянутый, как струна, Антон поразил Рому, который, вообще-то, не заднеприводный (или как он это недавно называл). Но сейчас, прижатый к столу этим сгустком стыда и решимости забрать свое, Тоша заставлял забывать все эти понятия и обидные прозвища людей, кто любит свой пол. Причем не линолеум или паркет, а когда…       - Тоха, ты чего…       Антон наконец посмотрел в глаза Роме. Нахмуренное лицо моментально расслабилось, а в глазах появился испуг от осознания ситуации. Натянутая пружина лопнула, но он так и остался стоять в своем положении: одной рукой сжимая запястье Ромы, другой опираясь на столешницу, на носочках и навалившись на своего друга. Ну и дела.       - Ром, я это…       - Может, слезешь с меня, м?       Антон думал, что еще больше покраснеть было невозможно. Оказалось, еще как можно.       Он медленно полностью встал на пол, отпуская руку с чужого запястья и опустив взгляд вниз.       - Прости, что я так резко кинулся, просто… Мне очень понравилось, как ты здесь, - глубокий вдох и резкий выдох, - улыбаешься. Я ни разу не видел, чтобы ты так искренне улыбался. Ты был таким веселым и открытым, но я испугался, что ты поймешь меня неправильно и обидишься. А я не хочу, чтобы ты меня как-то не так понял и обиделся. Вот.       Неожиданно подбородка коснулись чужие пальцы, слегка давя и поднимая наверх, чтобы Антон поднял свой взгляд.       Губ коснулись чужие сухие и теплые губы. Совсем невесомо, слегка выдыхая и тут же отстраняясь. На какой-то момент Антону даже показалось, что этого короткого порыва и не было вовсе. Он просто поднял взгляд, закрыл на секунду глаза, представил себе то же, что и всегда перед сном, и открыл их снова.       - Я не обижаюсь. И, кажется, правильно понял?