ликуй и смейся

тебя не вытравить из моей головы – ты въелся в кровь, как будто самый дешёвый дым

Иногда в сознании Дазая мелькали мысли о том, что те чувства, которые он испытывает, были навязаны ему искусственно – он попросту не мог поверить, что действительно способен ещё испытывать хоть что-то подобное. Фёдор сидел в его голове постоянно, крепко вцепившись в своё место, и всё никак не соглашался покинуть его больной разум, что порою даже пугало.

ты мой мальчик, красивей всяких фотографий

Насилуй мою душу, не закапай кафель

Достоевский выглядел просто ужасно – бледная, как у самой Смерти кожа, огромные синяки под глазами, да острые из-за болезненной худобы ключицы делали его похожим на ожившего с помощью тёмной магии мертвеца – глядишь, ещё шаг, и развалится на ходу, рассыпется в прах, и всё, пиши-пропало, однако Дазай хранил в памяти все эти черты, части, из которых состоит Фёдор, и видел в этом особую, больную красоту. Прилагательным «больной», честно говоря, можно было описать вообще всё, что происходило между ними.

ты в ссоре матом посылаешь далеко пойти

Во время ссор Дазай кричит на невозмутимого Фёдора, не стесняясь в выражениях и демонстрируя весь свой поистине богатый словарный запас, кричит, жестикулируя и морщась, как от физической боли. Достоевский молчит, давая ему выговориться, а потом лишь слегка приподнимает брови, когда он замолкает, тяжело дыша: — Всё высказал? — Всё.

больной придурок, всё равно нам по пути

Достоевский поджимает губы, перебирая спутанные тёмные пряди лежащего головой у него на коленях Дазая. Осаму бы однозначно как-нибудь сострил на тему того, каким обеспокоенным стал Фёдор (он почти не отходил от него уже несколько часов, с того самого момента, когда детектив покачнулся и чуть не потерял сознание из-за слишком резкого подъёма с кровати ), если бы не находился в полусознании из-за высокой температуры – жаропонижающие еле-еле действовали. До балансирующего на границе беспамятства сознания доносится негромкий, ровный голос, что-то негромко говорящий на незнакомом ему языке, однако Дазай не был уверен, что это не игра помутненного болезнью разума. «Если очнусь – спрошу», — решает он и проваливается в долгожданное забытие, когда лекарства наконец-то одерживают вверх и температура начинает идти вниз. Слава богу, не придётся звонить в «скорую». «Сволочь драматичная», — хотел бы сказать Достоевский, прекрасно понимающий, что ненаглядный его не сражён неизлечимой смертельной болезнью, а всего лишь запустил лечение гриппа, забив хуй на высокую температуру (при этом вёл себя так, словно лежит при смерти... первое время, по крайней мере), однако промолчал. Беспокоится.

ликуй и смейся – погибать, так рука об руку

Лежим в заброшенной квартире как на облаке

У них дома всегда холодно и большую часть дня идеально тихо – кажется, что в этих стенах со старым, ещё советским ремонтом, никто не живёт последние лет пять, однако книги, лежащие тут и там на полках, столах и полу, бумаги с абсолютно разными записями на них – от отчётов членов крыс мёртвого дома до неожиданных, часто абсолютно бессвязных мыслей, которые было необходимо записать, – и сваленные в неаккуратную кучку грязные бинты (каждая замена которых превращается в пытку для них обоих, потому что Дазай каждый раз пытается убедить Федора, что делать это ещё рано) указывали на другое. Беспокойными, тревожными ночами, когда тьма ещё непрогляднее, а воздух, неожиданно потяжелевший, режет лёгкие и гортань с каждым вдохом, Дазай всегда находит Достоевского, даже если он спит на другом конце кровати – придвигается к нему сквозь сон, всё так же неосознанно обхватывает его руками со спины и прячет лицо в месте между лопатками. Греется. На какое-то время становится намного спокойнее