По тонкому льду

Утром Ане кажется, что наступил день ее рождения или что-то около того. Ещё бы: сегодня первый день ее свободной жизни. Даже отъезд Дани не кажется теперь такой большой трагедией. Она как раз войдёт в новый режим, присмотрится к маминой реакции — будет ли волноваться, следить, названивать или все-таки сможет держать себя в руках и не лезть, как обещала. Когда есть надежда, да еще и такая осязаемая, близкая, как-то проще ждать. Аня обводит в календарике на стене следующий понедельник — день, когда он приедет. И долго думает, можно ли уже зачеркивать сегодняшнее число — ведь восемь часов-то уже прошло? А это целая треть. В конце концов, решает оставить этот приятный ритуал на вечер. Приятная мелочь. На тренировки она собирается очень тщательно: постиранная форма, учебники, тетради, планшет, книги с вариантами ЕГЭ, наушники. Сегодня все должно пройти идеально. — Доброе утро, малышка, — папа, по обыкновению, завтракает под какой-то ролик на ютубе. — Привет, пап, — счастливая, она быстро чмокает его в щеку и накладывает себе яичницу и салат, едва ли не пританцовывая в процессе. — Откуда столько счастья? — отец не может не улыбаться, наблюдая за ее жизнерадостной суетой. — Уволила мать с должности личного ассистента, вот и радуется, — смеётся Юлия, тоже с улыбкой и нежностью глядя на дочь, — Мне вообще непонятно, Анечка, почему ему «Привет, пап» и поцелуй, а меня вроде бы и не существует? — Ты утром ко мне уже заходила, мам, — быстро напоминает последняя. — А папа не видел! Потом опять скажет, что я загнобила ребенка, — шутливые споры, кого из них больше любят дети, родители ведут с незапамятных времен. Кажется, других размолвок у них вообще не бывает. По крайней мере, Аня никогда не становилась свидетельницей и, тем более, участницей их ссор. Бывали моменты, когда между ними как будто кошка пробежала — но, держась отстраненно между собой, они по-прежнему были заодно во всем, что касалось дочерей. Это не длилось долго — день, два — и вот они снова кажутся влюбленными и счастливыми, обнимаются и целуются под негодующие «Фу» всех троих дочек. Лет до десяти малышка Анюта вообще не знала, что бывает по-другому: что родители могут ссориться и даже разводиться. Ей казалось, что если у кого-то в семье один папа или одна мама, то это потому, что так изначально и было. Потом в ее жизни появилась Саша — и во время какой-то ночевки у подруги Аня услышала, как громко и некрасиво могут ругаться взрослые. Трусова шепотом рассказывала, что они, наверное, «на грани развода» и рассуждала, с кем из родителей она бы хотела жить «потом». К счастью, Сашины опасения остались только опасениями, но почему-то эта сцена маленькую Щербакову очень впечатлила, и на следующий день она спросила у мамы: — А вы с папой когда разведетесь? Мама, смеясь, ответила: — Наверное, никогда. Слишком крепко сцепились. Откуда вообще такие вопросы? — Неважно, — отмахнулась мини-Аня, — Но даже если разведетесь, не надо никуда переезжать, ладно? Я не буду жить с кем-то одним. — Анечка, люди разводятся, когда они друг друга разлюбили. После этого сложно жить под одной крышей и не ругаться. — У вас с папой получится. — Аня, мы с папой любим друг друга и не собираемся разводиться. — Точно? — Точно. — Но если соберетесь… — Вот ты вцепишься в какую-нибудь одну идею и как маленький танк, который не остановишь. Не соберемся, Аня. Тема закрыта. Еще тяжелее ей далось другое осознание-открытие: родители не вечны. — Анечка, у Даниила Марковича вчера умерла мама. Ей уже не десять лет, и глупые вопросы пришлось держать при себе. Осознавать случившееся было странно и больно. Людмилу Борисовну Аня знала хорошо: и по тренировкам, и вне — их семьи дружили. Но больше всего было странно смотреть на Даниила Марковича. Он казался обычным: в тот же день пришел на тренировку, шутил и ругался на косяки. Она старалась выкатать все идеально, чтобы ничем его не расстроить, слушала внимательно, а после льда подошла и крепко обняла. — Вы можете к нам приходить, если будет грустно. Ей казалось, что находиться в совсем пустом доме — это невыносимо. Почему-то она тоже чувствовала за него ответственность и пыталась, как могла, лечить его раны. — Что это там у тебя? — любопытствует папа, глядя, как она пишет что-то в черной записной книжке. — Решила завести ежедневник, чтобы не забывать про репетиторов, — с серьёзным видом отвечает Аня, — Я уже в телефон забила расписание, но тут пусть тоже будет. Отец одобрительно кивает, а мама, естественно, не может удержаться от комментария: — Меня радует, что ты помнишь обо всех наших договоренностях, а не только о той части, где ты вольна после тренировок заниматься тем, что душе угодно. Умница. — Конечно помню, мам, — ее немного раздражает эта мамина привычка говорить совершенно очевидные вещи, — Это в моих интересах. Всю дорогу до Хрустального ей приходится сдерживать свое радостное волнение, потому что мама уж слишком переживает за каждую мелочь. — Давай все ещё раз проговорим, — это, кажется уже десятый раз. — О, Господи, — девушка страдальчески закатывает глаза, — Мам, я по два месяца живу без вас на летних сборах, я ездила одна на чемпионат мира, на командник, на шоу, на контрольные прокаты. Короче, что может случиться за один день? — Ну предположим, ты не одна ездила, а с Даниилом Марковичем, — Юлия упрямо хмурится. «Да, мам, я не одна, а с Даниилом Марковичем», — почему-то от любых упоминаний о Дане всегда тепло. Аня не знает, еще не определилась, хорошо это или плохо — то, что родители с ним близко общаются. Какая-то непонятная карта в ее колоде. То ли джокер, то ли молоток из двойки и семерки разных мастей. Но играть все равно придется. — А сейчас, конечно, тренеров в Хрустальном нет и все это огромное здание для меня одной? — она улыбается, пытаясь воззвать к остаткам материнской логики. Ее собеседница сдается: — Хорошо, у меня нет обоснованных аргументов, никаких. Но ты все равно должна меня успокоить. Аня вздыхает и повторяет весь свой план на день по десятому кругу. В конце концов, это мелочь жизни по сравнению с тем, сколько радости ей сулит долгожданная свобода. В конце концов (она очень надеется), мама со временем успокоится и будет отпускать ее со спокойным сердцем. Она едва сдерживается, чтобы не побежать вприпрыжку, когда, наконец, выходит из машины. Вот и все. Первый день — полет нормальный. Теперь бы дожить до его окончания — дома ждет календарь и еще не зачеркнутый в нем квадратик. Девушка дожидается, пока мама развернется и уедет, наблюдая за ней из-за стеклянной двери, а потом выходит обратно на улицу. Позвонить Дане — первая маленькая возможность, которую она выиграла в этой раздаче. — Привет, — почему люди улыбаются или жестикулируют, когда говорят по телефону, если собеседник может только слышать их голос? Аня не знает, но почему-то все равно улыбается. — Доброе утро, — кажется, Даня только что проснулся, — Такой голос у тебя счастливый… Просто мечтал услышать его таким. — Мечты сбываются? — она бы спросила это, заглядывая ему в глаза и близко-близко от его лица. Он бы потерялся на секунду, смешно втягивая воздух — как всегда, когда вместо разговоров хочет приласкать ее губами, но почему-то сдерживается. — Моя точно сбылась, — кажется, она слышит этот вдох на другом конце телефона. Человек, который придумает, как можно поцеловать другого человека на расстоянии, точно попадет в рай. Аня молчит несколько секунд. — Во сколько вылет? — спрашивает, надеясь услышать, что вся эта поездка каким-нибудь чудесным образом сорвалась. — Через четыре часа, — не сорвалась, конечно. Все бы новости уже об этом кричали. — Все-таки летишь, да? — на всякий случай уточняет она. Даня усмехается, как всегда, когда она задает такие болезненно-глупые вопросы: — А были варианты? Она ляпает первую пришедшую в голову причину, почему все могло бы неожиданно получиться иначе: — Я надеялась, что тебе визу отменят. — Добрая душа, — смеется мужчина. Что еще сказать? Вчера все было сказано, выплакано. Сейчас уже нет сил. — Можно тебе про тренировку сказать пару слов? — он неожиданно переводит тему. Аня морщится: об этом вообще говорить не хочется. Это странно, но фигурное катание, так долго занимавшее почти все ее внимание, сейчас ушло на второй план, заслоненное новым, огромным чувством, никак не желающим помещаться в рамки обыденного. Конечно, это не могло не отразиться на рабочем процессе: последние полтора месяца она была несобранной, боязливой и какой-то излишне чувствительной к замечаниям. — А там есть, о чем разговаривать? — она знает, что сейчас услышит и сжимается, как перед прыжком. Дане словно тоже неприятно ей об этом говорить, он тяжело вздыхает, как будто на то, чтобы переключиться с любимого мужчины на строгого тренера нужны какие-то титанические усилия: — Аня, твой этап меньше, чем через две недели. Есть, конечно, о чем разговаривать. Какой-то этап Гран-При. Такая мелочь по сравнению со всем остальным, что сейчас происходит. Ей вообще непонятно, как он может — продолжать думать об этом всем. Он будто читает эти мысли в ее молчании и продолжает говорить: — Да, я об этом сейчас беспокоюсь. А вот ты… — Ты знаешь, что я беспокоюсь о другом, — она перебивает, не желая слушать о себе то, что подспудно осознает и без выговоров. — Учись, пожалуйста, отключаться. Сейчас спорт должен быть на первом месте. Даня прав, конечно, и это она тоже знает. Сейчас олимпийский сезон, это не финишная лента, но все-таки огромная веха в ее карьере. Аня знает, но почему-то все равно упрямо не соглашается: — А мама говорит — учеба. — Каждый делает свою работу. — Ладно. — Ну, что за обиды? На одном выдохе она говорит то, о чем думает уже очень давно: — Мне кажется, если тебе придется выбирать между Аней-спортсменкой и твоей девушкой Аней, ты выберешь спортсменку. Затяжное молчание на другом конце. — Ну так не ставь меня перед этим выбором. Отключись и работай. Ей кажется, что кто-то подошел со спины и треснул по ее голове чем-то огромным и тяжелым. — Я работаю, — голос предательски звенит. — Прости, но разница с прошлыми сезонами чувствуется. Я не хочу с тобой ругаться, просто прошу — соберись. Может быть, сейчас это лучше получится, пока меня нет рядом и никто тебя не отвлекает. — Мне пора. — Ты меня услышала? — Да. — Тогда вечером жду видео с хорошим прогоном произвольной. Он хочет добавить что-то еще, но от злости у Ани внутри что-то закипает — и она сбрасывает звонок. Это неправильно, взрослые люди так себя не ведут, причин для таких эмоций нет, но все разумные доводы затмеваются обидой. «Не ставь меня перед этим выбором». Почти как предательство. И одновременно — признание в любви и своей неготовности принимать какие-либо бессмысленные жертвы. Она не знает, как эти два чувства могут ощущаться одновременно. Д.М.: Только очень невоспитанные девушки бросают трубку, не закончив разговор. Анютик: Вы же все сказали, я поняла. Д.М.: Раз так, хорошо. Первый лед проходит из рук вон плохо. Два из двух прокатов короткой программы — срыв каскада с риттбергером. Тренер, оставшийся с ними в отсутствие основного штаба, ничего ей не выговаривает, только сочувственно смотрит и фиксирует все провалы на камеру. Вечером ее ждут очень нелестные комментарии от Этери Георгиевны. Или еще хуже — вообще никаких комментариев. Ане хочется с кем-нибудь поговорить, и, как назло, сегодня она вообще одна в раздевалке. Алена улетела в Канаду, Саша с травмой, Алина пропадает на съемках Ледникового периода и пока вообще не появляется в Хрустальном. Она дружит еще с Дашей — но там, скорее, не тот формат общения, чтобы делиться такими переживаниями. Даже жаль, что именно сейчас, именно сегодня, на тренировке нет мамы. Можно было бы ничего не объяснять — просто поплакать. Остаток дня пролетает, как в тумане: одинокий обед, два занятия с репетиторами, попытки позаниматься уроками самой, хореография, ОФП, вечерняя тренировка, на которой ей нужно катать произвольную и собирать четверные. Ничего, конечно, не собирается, хотя прокат, за исключением сорванного флипа выглядит неплохим. Даня ничего не отвечает на скинутое в личку видео. Только присылает замечания в общий чат. Как всем. У него пересадка в Лондоне, и потом длинный перелет в Ванкувер. В конце концов, она пишет ему сама по дороге в метро. Анютик: Обиделся? Д.М.: А почему не на вы? Утром у тебя хорошо получилось. Анютик: Я не знаю, что со мной Анютик: Ты прав, я не могу себя собрать и еще и обижаюсь, когда ты это замечаешь Д.М.: Ты понимаешь, почему я сказал не ставить меня перед выбором? Анютик: Наверное, да. Но это было обидно Д.М.: Я не могу позволить, чтобы ты плюнула на свою карьеру из-за наших трудностей Д.М.: Через много лет вспоминать об этих трудностях будет смешно Д.М.: А об упущенной олимпийской медали — поверь, нет. Д.М.: Очень сложно разделять личное и рабочее, я понимаю Д.М.: Но ничего не решится, если ты будешь избегать разговоров и бросать трубки. Анютик: Прости… Д.М.: Ты сильно расстроилась утром? Анютик: Ну, тренировки прошли просто ужасно Д.М.: Видел Д.М.: У тебя завтра выходной? Анютик: Да Д.М.: Выспись, погуляй обязательно, не сиди за учебниками весь день, как ты любишь. Постарайся все выбросить из головы Анютик: Ок, босс)) Анютик: [Фотография] Д.М.: Ты очень красивая Д.М.: Где это? Анютик: В метро Д.М.: Ууууу Д.М.: Хорошо доехать, не заблудись)) Анютик: Я не настолько неприспособленная к жизни Д.М.: Да-да Анютик: Ну правда Д.М.: Я сделаю вид, что поверил. День заканчивается зачеркнутым квадратиком в календаре и твердым намерением сосредоточиться на тренировках. Не ставить его перед выбором — это сейчас важно. Остальное — мелочи жизни.