По тонкому льду

Все-таки понимающим родителем быть тяжело. Юля говорит ему: чем старше ребёнок, тем меньше должно быть воспитания и больше — понимания. Чисто математически зависимость получается понятная, гиперболическая. При этом тревога-то растёт по экспоненте! Вот и сиди, отец, мучайся: понимай, не осуждай, не мешай, не запрещай, не дави, проявляй гибкость, доверяй, позволяй принимать решения… «Просто будь рядом и жди просьбы о помощи», — у жены всегда все «просто». А у него такое чувство, что это не жизнь — а какая-то пара по высшей математике. Только моргнул, а препод на доске уже вывел какое-то сложное уравнение и говорит: «Вот и все, научить интегрировать можно даже обезьяну». Кивать с понимающим видом тоже посильная задача даже для обезьяны. И равно у него не получается. Сердце болит за каждую дочку, какое тут может быть «просто» и «ждать»? Инна вот собралась переезжать к своему кавалеру. Сказала через мать: поговори, мол, с папой, аренду квартиры продлять не нужно. «И чего не сидится девчонке на месте?» — мучительно думал он. Куда они все спешат? Почему так торопятся стать взрослыми, упорхнуть куда-то навстречу серьезным проблемам, душевным драмам, с которыми могут и не справиться? Почему Инне не сидится спокойно в уютной, светлой квартирке в Швейцарии, которую они с таким трудом отыскали вместе? Она ее сама обустраивала, часто фотки отправляла в семейный чат: что купила домой, что приготовила, какие у нее там цветочки-свечки-подушечки-картины… Он во всей этой женской фигне не разбирался, но фотографии рассматривал с удовольствием, особенно, если там, между барахла, хорошенькая физиономия дочки проскальзывала. Это снижало тревогу: ребенок в безопасности, не дома, но видно, что живется ей хорошо. И вот, ей понадобилось Бог знает куда, к сомнительному французу, еще и так категорично распорядилась: квартиру оплачивать больше не нужно. На работу какую-то устроилась в институте, на максимально допустимое по визе количество часов, на логичный вопрос «зачем?», заявила, что неудобно ей уже на полном обеспечении родителей. Сама, сама… Куда, спрашивается, торопится? Кто гонит? Почему Ане тоже не сидится в выходной дома — с самого утра уехала к своему любимому и распрекрасному Глейхенгаузу? Да Бог с ним, с этим великовозрастным придурком, все-таки, пронаблюдав за ним несколько часов во время семейной поездки на дачу, Стас вынужден был капитулировать окончательно: не к чему было прицепиться. Даниил держался с ним осторожнее обычного, подчеркнуто вежливо, не фамильярничал, дружбу, по обоюдному молчаливому договору, они временно аннулировали. При этом Анюту мужчина нежно опекал, у них был свой язык жестов и взглядов: та только на секундочку остановит глаза на каком-нибудь соусе — он уже тянется через весь стол, передает. Стул ей подвинул, только потом сел сам, то же самое, когда садились или выходили из машины, Аня даже не дергалась открывать дверцу, ждала. Задаешь им вопрос — переглянутся на секунду, оценят обстановочку, потом или она осторожненько кладет ему руку на плечо, не перебивай, мол, или он с немого согласия ее приобнимет и говорит сразу за двоих. Жена таяла, и все бросалась красноречивыми взглядами: «Видишь, видишь?». Видел. Признаться, приревновал Юлю сдуру: что она такими глазами на чужого мужчину смотрит? Как будто это что-то сверхвыдающееся: подумаешь, ухаживает за девочкой, родителям понравиться хочет! Велика наука! Но, когда домой поехали, отец семейства не удержался и собезьянничал: рванул вперед жены чуть ли не бегом, дверцу в машину открыл, усадил, устроил любимую женщину. Юля на это ничего не сказала — только разулыбалась вся, даже порозовела, зато младшая дочь, коза, с заднего сидения прокомментировала: — Оказывается, хороший пример тоже заразителен, да, пап? Жена рассмеялась, он смутился, чувствуя себя пойманным с поличным воришкой. Она это заметила, приобняла, насколько могла дотянуться, чмокнула в щеку. А Янку отчитала: — Своими насмешками, Яна, ты скоро погубишь в папе стремление к самосовершенствованию! В общем, весь оставшийся вечер он самосовершенствовался: посудомойку загрузил и разгрузил без напоминаний, Юля что-то читала полулежа — включил ей дополнительный свет над кроватью, чай заварил и принес, что-то все суетился, суетился, сам от себя даже устал, такое беспокойство было внутри непонятное… Жена, в конце концов, не выдержала (в тот момент, когда он открыл шкаф с твердым намерением в нем убраться, чего, кажется, в жизни никогда не делал): — Да сядь уже хоть на минуточку! Потом, когда он послушно сел на краешек постели, ощущая себя полным, окончательным, тупейшим болваном, она отложила свою книгу, перебралась тихонечко на его половину, со спины обняла за плечи. — Да знаю, знаю я, что ты меня любишь, — зашептал на ухо смеющийся женский голос, — И я тебя люблю. Дурачок ревнивый. — Мне показалось, ты завидуешь… — жалобно пробормотал мужчина. — Завидую, конечно, — улыбнулась Юля, — Такие молодые, влюбленные, целая жизнь впереди… А у нас с тобой дети выросли. Заметил? Он хотел что-нибудь проворчать в ответ, обернуться, обнять ее понежнее… Но, неожиданно оказалось, что дети все еще не выросли, вопреки Юлиным рассуждениям. — Ма-а-ам! — именно в этот момент Янке надо было завизжать на всю квартиру нечеловеческим голосом. Жена встрепенулась, подскочила, он — следом. Вопли доносились из душевой. — Янчик, что такое? — осторожно заглянув за дверь ванной комнаты, Юля сразу же оборачивается обратно и командует: — Аптечку неси, бегом! — А где… — начинает было Стас, его перебивает Аня, которая тоже выбежала в коридор на крики сестры: — Щас, я принесу! Из ее комнаты со слегка обалдевшим видом выглядывает Глейхенгауз. До сих пор, что ли, не разошлись? Заехал же на пять минут, только ее оставить, а тусуется здесь уже часа полтора… И Аня потрепанная какая-то. Губы краснющие. — Вот, мамуль, — Анюта отдает матери аптечку, с любопытством заглядывает в ванную… — Аня! Уйди отсюда, мам, че она… — истерично завывает младшая. Мать прикрикивает на дочь, и та обиженно захлопывает дверь. — Ну, что там? — взволнованно интересуется отец. — Кровища, — Аня почему-то хихикает. — Отчего? В смысле? — допытывается он. — Пап, лучше больше не брей лицо этой бритвой. Она ею по ноге — шварк! Как кожуру сняла… Дурочка такая, ноги решила побрить! Больно, но не смертельно. Но бритву выбрось. — О, Господи… — вздыхает Стас. С третьей дочерью уже ничему не удивляешься. Когда начинаются эти изыскания красоты… Инна как-то решила брови не щипать на переносице, а просто разок пройтись по ней машинкой для стрижки. Крик был еще хуже — рука у нее дернулась, пробороздила плешь. Его тем вечером чуть инфаркт не хватил. И ногти ломали с визгами чуть ли не ежемесячно, и будили его среди ночи: «пап, я линзу в глазу потеряла» — это снова старшая, и домашний пирсинг-салон Анечка как-то открыла, и ведь рука у нее не дрогнула, и силенок хватило — прокалить толстенную иглу и младшей крыло носа проколоть. Там на вопли Янки уже соседи прибежали. Это не считая мелких инцидентов: две из трех точно пытались губы маминой вакуумной банкой увеличить, потом ходили с красными кругами вокруг рта, три из трех отстригали себе челку — ручки, видно, чесались у них… Что поделать — девочки! В ванной Янка орет благим матом — Юля ранку обрабатывает. Аня под шумок пытается скрыться в своей комнате. Стас замечает это суетливое движение и бросает вдогонку: — А вы вообще, расходиться собираетесь, молодые… — критически оглядев высунувшегося из двери Глейхенгауза, он не удерживается и ехидничает, — и не очень молодые люди? Тот что-то собирается ответить, но Аня сердито машет на него рукой — молчи, мол, сама разберусь. Мужчина пожимает плечами и отходит подальше, давая понять, что в дальнейших разборках участия принимать не собирается. — У нас свои дела вообще-то, пап! — скрестив на груди руки, заявляет она, — Раз уж заставил на дачу ехать… У нас, значит (у нас!). Заставил, значит. Отец хмурится, внимательно смотрит на дочь — что еще теперь скажет? — Короче, я же дома, не где попало, что еще надо? Как маленькую отправишь в кровать? У Янки подружки до двенадцати ночи сидят, почему ей можно, а мне нельзя? Хочется ему, конечно, на место ее поставить. Зарывается. Но тогда это будет война. Меньше воспитания, больше понимания, справится даже обезьяна, а он, вроде как, претендует на звание хомо сапиенс. — Да нет, — глубоко вздохнув, смягчается он, — Просто интересуюсь, беспокоюсь, у тебя же завтра тренировка, режим, ты еще уроки, наверное, не учила… — Я разберусь, ладно? — на лице дочери появляется снисходительная улыбочка, — Папу-у-ль, — нежно тянет любимое чудовище, — Мы смотрим сериал. Пару серий еще, ну, я несколько месяцев хотела его посмотреть, и так целый год, наверное, уйдет на все серии. Он, — она оборачивается и неопределенно машет рукой в сторону своей комнаты, — Бесится, когда я без него включаю. — Ладно, — окончательно сдается Стас. Не нравится ему это все, а что делать? Понимание, понимание и еще раз понимание, — А дверь обязательно закрывать? — Папа! — укоряет Аня. — Чтоб воздух был, — с невинным видом добавляет отец. Дочь закатывает глаза: — Чтоб воздух был, у меня в комнате два окна. — Стас, отвяжись уже от нее! — выглянув из ванной, одергивает жена, — Иди лучше, спустись в магазин… Янчику нужен сладкий допинг. В итоге тем вечером сидел один, как наказанный, ей-богу. Аня с Даней сериал смотрели — ну, по крайней мере, дочка демонстративно включила погромче звук, а чем они там занимались на самом деле… Он надеялся, что, действительно, просто зависли перед экраном. Ну, может в обнимку. Ну, целовались. Без языка. Юля отпаивала Янку чаем с конфетами. И заодно воспитывала. Ему, разумеется, там места не было, про всякие нежелательные волосы девочкам лучше говорить наедине с мамой. Набрал старшую — та ответила, поговорила с ним минут пять и быстро распрощалась: видно, не хотела обсуждать свое решение съезжать из съемной квартиры. Все как-то странно случилось. Ждешь-ждешь, пока дети вырастут, радуешься сперва каждому самостоятельному шагу, каждому принятому решению, вздыхаешь с облегчением, когда они начинают сами возвращаться из школы или перестают дергать по вечерам, именно тогда, когда на работе дичайший завал и отцом быть попросту некогда. Сначала дети мешают тебе, потом ты мешаешь им. Ему бы хотелось отмотать назад самую капельку, и обрадоваться каждому неуместному «Папа, давай поиграем», каждому слезливому видеозвонку из детского лагеря с просьбой немедленно забрать домой — плевать, что он был в командировке в Китае, а старшая дочь — на языковых курсах в Германии. Бросил бы все, забрал немедля, к черту немецкий, к черту деловых партнеров. Она хотела быть дома, ей он был нужен. Теперь — все. Теперь — кивай, понимай, закрывай двери, люби с прежней силой, но как-нибудь осторожненько, так, чтобы эта любовь и желание защитить от всех жизненных неурядиц уживались с дозволением полной свободы действий и выборов… И нет, выбору Ани он не то, чтобы расстроился. Наверное, случись это позже на пять-семь лет, даже обрадовался бы, особенно, если бы для контраста на фоне мельтешили какие-нибудь сопливые инфантильные одногруппники или коллеги дочери. Даня — бережный. Ответственный. В нем есть какая-то приятная человечность, глубина, щедрость, идущая от искреннего любящего сердца. Он одаривает ее заботой, нежностью, беспрестанно черпает это из себя и как будто совсем не истощается от необходимости отдавать так много. Анюта всегда была лучиком, который зажигался от любви. Хрупким, хрустальным сосудом, постоянно нуждающимся в наполнении. Ее нельзя было отталкивать, продавливать, воздействовать криками или угрозами, даже ссориться при ней было нельзя, она тонко, чутко ловила любые изменения настроения близких, все пропускала через себя и больно ранилась от любых проявлений нелюбви. Она могла себя защитить — учили этому специально, целенаправленно, растили зубки — без них нельзя, если сердце мягкое, учили и тренеров обращаться с ней, очень боялись, что поломают, озлобят, вытравят из нее этот огонек, природное нежное чутье, позволяющее точно передавать образы на льду, вживаться в роли, трогать какие-то глубокие душевные струны зрителей и судий. Это был дар, требующий ответного бережного отношения. Она очень окрепла, когда в ее жизни появился Даня. Немного замкнулась, закрылась от посторонних, чувствовать не перестала, но как будто бы начала делать это избирательно, осторожно, открывая себя для самых близких и не позволяя нащупать свою уязвимость остальным. Наверное, она нашла в нем нужное для себя постоянство теплоты, что-то такое, чего, всеми попытками, они, родители, дать так и не смогли. И остальной мир с его жестокостью стал не так важен. Прекратились слезы: накричали, наругали на тренировке, отчитали — было уже все равно, дома Анюта рассказывала не об этом, а о том, что новый тренер очень добрый, внимательный и всегда находит повод похвалить ее за что-нибудь. Он дал ей не зубы, а толстую, непрошибаемую броню, и все уязвимое надежно спряталось за ней, целое и невредимое. Где найти другого такого человека — который, увидев нежный и хрупкий цветок, не сорвет его, не раздавит, не воспользуется, а накроет колпаком и станет бережно растить? Другое дело, что, каким-то внутренним чувством, отец еще там, на даче, увидев их, понял: это уже насовсем. Не рвутся такие связи между людьми. Только если с мясом, с кровью, только если вместе с добротой и чуткостью. А, значит, скоро совсем упорхнет его милая, самая любимая дочка из родительского дома, и не она осиротеет — а остатки семьи. — И когда вы вернетесь? — мрачно интересуется он у Даниила. Анюта, позавтракав, убежала собираться, они сидят на кухне, друг напротив друга, Юля за спиной мужа возится с посудой. Ненадолго хватило самосовершенствования. Хорошо, все-таки, что жена у него не такая восприимчивая, как средняя дочка. Даня осторожно уточняет: — А когда нужно? У вас какие-то планы? — У меня в планах, что минимум до восемнадцати лет моя дочь ночует дома, — лучше в лоб, наверное. Чтобы никаких недомолвок. — Ладно, понял, — кивает мужчина, — Во сколько начинается комендантский час? — В десять. — Ладно, — снова повторяет Даня, — Только скажи ей об этом сам. Договариваться за ее спиной о чем-либо я не могу. У него на лице появляется какое-то твердое, совершенно непроницаемое выражение. Как стена вырастает. Вот поэтому с ним невозможно общаться привычным отцовским образом! У него поджилки не трясутся. У Инкиных кавалеров тряслись, а этому — хоть бы хрен! — Просто тебя она послушает, — пытается продавить отец, — А на меня взбесится. — Я не могу, — качает головой его собеседник, — Возражать против твоих требований не стану, стравливать вас не собираюсь, но выдавать твои идеи за свои — извини. — Я скажу ей, — мягко вклинивается в разговор Юля. Наверное, опасается, что он придушит несговорчивого будущего зятя на месте, — Но даже не рассчитывай, что она не догадается, чья это инициатива. — Ну и зачем она к нему поехала? — проводив молодых, возмущается он, — Дома места мало? — Дома родители, — улыбается жена. — Ну и? Я же ничего не говорю! Юля с секунду смотрит на него так, словно он — не муж любимый, а полнейший дебил. Стас пожимает плечами. В самом деле, что он такого делает, что «дома родители» — это теперь для Ани какая-то трагедия! — Ну, ты думаешь, ей твои подозрительные взгляды приятны? — выговаривает жена, — Или, может, хочется опять отвоевывать право закрыть дверь в свою комнату? В любом случае, там пустая квартира, всяко привлекательнее, чем домашний цирк. — Скоро там и останется насовсем… — недовольно бормочет он. — Чем больше ты будешь бояться этого и пытаться любыми способами запереть ее дома, тем скорее это произойдет. Не мешай, Стас. Лучше как-нибудь опять подружись с Даней. А то он с твоими закидонами заходить к нам совсем перестанет. — Толку от его захождений… — машет рукой отец и с несчастным видом сокрушается, — Ну, что вот она? Ты когда у нее про учебу в последний раз спрашивала? Она в этом месяце даже на репетиторов деньги не спросила, не занимается, что ли? — Я не спрашиваю. С учителями она сама общается, — сообщает Юля, быстро поясняет, — У нас уговор: будут тройки, неаттестации — значит, она еще маленькая и безответственная. Значит, вплоть до окончания школы никаких гулянок, свиданий и прочих радостей свободной жизни. Так что пусть доказывает мне, что в состоянии совмещать личную жизнь и свои непосредственные обязанности. Вот она, пресловутая материнская хитрость! Милая, пушистая, понимающая — а условия ставит запредельные. И что-то еще ему говорит про то, что нужно быть мягче и понятливее! — Она от нас не сбежит вообще? — с сомнением хмурится он. — Да откуда мне знать, — вздыхает в ответ жена, — Я не понимаю пока, все сложно. Рассчитываю на Даню, думаю, если начнутся проблемы с учебой, он поддержит мою политику. — Не знаю, зачем ждать, пока они начнутся? — Потому что я хочу, чтобы она справилась самостоятельно. Верю, что она готова отвечать за свои поступки. Я не жду проблем, Стас, я почти уверена, что их не будет. А если будут, то разберемся. — И это ты ее одну с тренировок отпускать не хотела. — И это ты больше всех выступал, что она взрослая девочка. — Для того, чтобы ездить на метро! А не для жизни без родителей! — горячо возражает Стас. — Я бы хотела жить без вас без всех, — заявляет младшая дочь, заглядывая на кухню, — С самого утра орете… Она совсем не похожа на человека, которого только что разбудили разговорами на повышенных тонах. Одета слишком хорошо, по-уличному, уже с укладкой, в боевом раскрасе… — Ты куда вообще собралась? — интересуется мать, критически оглядывая ее. — Гулять, — беззаботно улыбается Янка. Сразу же спешит ретироваться: разворачивается, делает несколько шагов обратно в коридор. — А уроки готовы на понедельник? — вдогонку бросает отец. Поднимается, чтобы проводить ее до порога. — У меня два дня, пап! — она обувает мартинсы, так торопится, что даже не завязывает их, просто пихает шнурки внутрь ботинок, — Приду и сделаю. Что-то нечисто — это Стас быстро понимает. Так бы Янка еще минут двадцать им выносила мозги за то, что громко себя вели, начала бы расспрашивать про сестру, может, села бы и поела по-человечески перед прогулкой… — Стой! — ответ приходит неожиданно быстро. Хорошо, что теперь детям выставляют оценки в электронные дневники. Приложение запустил, посмотрел, три секунды — и готово. — Что еще? — отзывается дочь. Так и замирает. Молится, наверное, чтобы папаню зрение подвело. Или интуиция. — А по алгебре откуда две двойки? Янка с тоской посматривает на дверь. Наверное, проклинает себя — что не удержалась и показалась родителям на глаза. — Я исправлю! — с заученным энтузиазмом обещает она. — Вот исправишь, и пойдешь гулять, — безапелляционно заявляет Стас. — Так я смогу это сделать только во вторник, пап, мне там сделать две домашки, полтора часа от силы! — Значит, до вторника сидишь дома, — флегматично соглашается он, игнорируя вторую часть предложения. Янка вздыхает и сдается: уговор есть уговор. С двойками — никаких прогулок. Разувается обратно, параллельно психует, губы кусает, но больше не возражает. Потом, достает телефон, что-то настрачивает там, чуть не плача. — Можно ко мне хотя бы Русик придет? — жалобным голосом просит она, — Он в математике хорошо разбирается… — Пусть приходит, — дает добро отец, — Только, чур, уроки учить, а не только холодильник опустошать! — Русик, значит… — многозначительно произносит жена, когда он, полностью удовлетворенный тем, что младшую дочь еще можно вполне успешно воспитывать, возвращается в кухню с видом победителя. — Что ты смеешься? — удивляется мужчина, заметив то, что Юля еле сдерживается от смеха. Ну, подумаешь, Русик! Он хотя бы не француз, ему не тридцать лет, неплохой, вроде, пацан, родители хорошие, математику, оказывается, знает… — Даже не знаю, как тебе сказать… Русик в седьмом классе. А наша Янка — в восьмом. Не знаю уж, какая там математика. Стас хватается за голову: — Господи! За что мне это все? Одна постарше любит, вторая — помоложе, третья, похоже, картавых! Хоть одна дочь будет нормальная? Хотя бы одна? — У нас-то с тобой? — фыркает в ответ жена, — Нормальная? Не смеши, а!