Мерки

Несмотря на прекрасную солнечную погоду, настроение у Даниора было просто отвратительным, столь же паршивым, как дорога к Татцельфорду, по которой он шагал во главе отряда. Денег на обустройство дорог в казне молодого баронства просто не было, их хватало только на основание поселений и решение самых важных проблем. Именно поэтому о хороших дорогах Даниору пока что оставалось только мечтать, равно как и о постели, согретой теплом любимого тела. Покидая родной Зеленозлат и отправляясь в Рестов в поисках приключений, он и подумать не мог, чем закончится эта безумная авантюра. Тогда ему просто захотелось развеяться, посмотреть мир и показать себя — одарённого колдуна-полуэльфа, получившего в наследство от отца не только острые уши, но и магическую силу. Правда, в отличие от отцовской книжной магии, его была стихийно-хаотичной и с трудом поддавалась контролю. Отец списывал это на влияние материнской человеческой крови, а Даниор просто радовался тому, что ему не придётся штудировать толстенные талмуды, подчиняя себе пламя. Правда, пришлось приложить немало усилий, чтобы научиться управлять своей силой и не сжигать случайно сараи, кладовые и собственную постель. Но с этим Даниор, в конце концов, справился — спасибо безграничному отцовскому терпению и материнской доброте. Они оба сделали всё, чтобы он не только дожил до своих лет, но и стал одним из сильнейших колдунов Зеленозлата, и даже не пытались отговорить от давно задуманного путешествия в Рестов. Даниор до сих пор помнил понимающую улыбку отца и тёплые руки матери, обнимающие его, стоящего на пороге и окидывающего родной дом прощальным взглядом. Тогда он дал себе слово обязательно вернуться сюда, вдоволь наприключавшись, сказочно разбогатев и прославившись на весь Голарион. Наивные юношеские мечты, от которых сейчас не осталось почти ничего, кроме желания снова увидеть и крепко обнять родителей, безмолвно благодаря за всё. Они были единственными, кого Даниор по-настоящему любил, ради кого отправился покорять мир. Он хотел, чтобы родители гордились им, взлетевшим так высоко, но каждый прожитый день и выигранный бой почему-то не приближали это вожделенное мгновение. На смену одной проблеме тут же приходила другая, развеянная угроза сменялась новой — куда более страшной. Даниора хватало только на то, чтобы выкроить пару часов поздним вечером и написать очередное письмо домой. Это было необходимо, чтобы сердце матери не болело о нём, ведь она была человеком и позволить тревогам похитить несколько лет её и без того недолгой жизни барон не мог. Он писал родителям о своих победах, умалчивая о трудностях, с которыми сталкивался ежедневно, и о своей, напрочь отсутствующей личной жизни. Да и разве напишешь матери и отцу, как пытался подкатить к Тристиану и был вежливо, но недвусмысленно отшит, а потом долго и мучительно решал — сможет ли делить Регонгара с Октавией. Не смог. Сама мысль о том, что партнёр проводит ночи с кем-то ещё, корёжила и злила, заставляя сжимать кулаки и скрипеть зубами от ревности. Отчаянно хотелось такой же верной и чистой любви, как у родителей, но… Ослепительной красавицей Валери Даниор любовался, как шедевральным произведением искусства, столь презираемого воительницей, но не более. Так уж вышло, что его всегда тянуло к мужчинам, и ничего поделать с этим барон не мог. Это было такой же частью его, как магическая сила, а значит, оставалось только смириться и надеяться, что рано или поздно ночное одиночество закончится. Правда, с каждым днём верить в это было всё сложнее, а тело всё отчаяннее и громче напоминало о себе. В том, что воздержание, особенно вынужденное, архимерзкая штука, Даниор убедился на собственном горьком опыте, и всё чаще задумывался: а не свалял ли он дурака, отказавшись уединиться с Регонгаром? Может, стоило засунуть поглубже собственные принципы, заткнуть вопящую ревность и сполна насладиться жаркими ласками полуорка? Насладиться… ага… а потом усердно делать вид, что любовь Рега к Октавии — ничего не значащий пустяк? И как надолго его бы хватило? Зная себя, Даниор был уверен — веселье закончилось бы слишком быстро, ведь себе не солжёшь. В итоге он просто возненавидел бы и себя, и их, а это недопустимо. Он так старался объединить соратников, сглаживал зарождающиеся конфликты, и просто не имеет права уничтожить всё это из-за собственных неутолённых желаний. Барон не может позволить себе того, что мог простой колдун Даниор, а власть — это, демоны побери, ответственность! Эти ни разу не радужные мысли угнетали и окончательно портили настроение, и только полное погружение в бесчисленные баронские дела помогало удержаться на плаву. Даниор только сейчас понял, почему отец так не любил сидеть без дела и часто повторял, что занятые руки — счастливые руки. Он снова оказался совершенно прав, мудрый эльфийский маг, так много повидавший за свой долгий век. Одним из таких дел стало спасение от тюрьмы юного портного Шарэля. Не помочь столь очаровательно краснеющему сородичу Даниор не мог, безоговорочно поверив в его невиновность. Не нужно быть колдуном, чтобы прочесть совершенно искренние отчаяние и мольбу в миндалевидных тёмных глазах, да и какой из Шарэля вор? Кристально честный и влюблённый в своё ремесло юноша, умудрившийся перейти дорогу серьёзному и страшному врагу, заслужил баронское покровительство, как никто другой. А ещё, толковый портной на дороге не валяется, а принимать иностранных гостей в замызганной и порванной в очередном бою робе, попросту неприлично. Даниор до сих пор помнил презрительно-высокомерный взгляд, которым Стефано Москони окинул его, не успевшего привести себя в порядок. Блистательный посланник Ироветти смотрел на него, как на варвара, буквально вчера вылезшего из пещеры и понятия не имеющего о правилах поведения в обществе. И не пояснять же ему, что только вернулся из очередного похода — это унизительно и жалко, и достойно вассала, которым Даниор не только не являлся, но и не собирался становиться никогда. Легко щеголять уложенными волосами и модной одеждой, не покидая городских улиц и не сражаясь с неугомонной нечистью, заполонившей баронство! Но кое в чём Москони всё же был прав — правитель должен выглядеть представительно и солидно, если хочет, чтобы его воспринимали всерьёз. Таковы неписанные правила игры, в которую Даниор ввязался, переступив порог особняка Джаманди Алдори. Да и, если честно, красивая одежда ему и самому нравилась, ведь дома он всегда одевался по моде и не позволял себе появляться на улице в помятой и грязной робе. Именно поэтому Даниор так обрадовался появлению в баронстве Шарэля и, с трудом, но наскрёб денег на столь необходимую юноше мастерскую. Это было разумное вложение средств, на которое он и собирался сегодня посмотреть, лично убедиться, всё ли хорошо у Шарэля, и сделать первый заказ. Даниор надеялся, что это отвлечёт его от невесёлых мыслей о пустой холодной постели и разбитых дорогах, до которых руки так и не дошли. Войдя в Татцельфорд, он остановился и окинул строящееся поселение внимательным взглядом. За время его отсутствия здесь успело вырасти несколько домов, появились торговец, жрец и стража, почтительно склонившаяся перед его баронской милостью. Невольно улыбнувшись, Даниор отыскал глазами Шарэля, стоявшего на пороге новенькой мастерской, и решительно пошагал к юноше. — Ваша милость! — полуэльф изящно поклонился, а на его щеках снова расцвёл предательский румянец. — А я как раз собирался к вам, поблагодарить за мастерскую, но вы… — Избавил тебя от необходимости брести по нашим прекрасным дорогам, — откровенно любуясь юношей, ответил Даниор. — Ну, и как тебе мастерская? — Великолепно! — выпалил Шарэль. — Если бы только знали, как я вам благодарен! Вы столько для меня сделали! Если бы не вы, я бы сейчас… — он осёкся и покачал головой. — Вы не только спасли меня от тюрьмы, но и мастерскую построили, — юноша поднял голову и посмотрел в глаза Даниора: — Мне никогда не вернуть вам этот долг. — Перестань, — поморщился барон, — у каждого уважающего себя правителя должен быть личный портной, а где бы я его искал, если бы не ты? Я всего лишь выгодно вложил деньги и не более того. — Неправда, — негромко, но твёрдо возразил Шарэль. — Вы мне поверили, хоть видели в первый раз, а ведь могли бы просто пройти мимо! Я никогда этого не забуду и одену вас так, что все просто ахнут! — Верю, — чуть улыбнулся Даниор, — мне как раз срочно нужна новая роба, эта, — он окинул себя выразительным взглядом, — не особо годится для приёма послов и прочих важных господ. — И правда, — юноша покраснел сильнее, — она… не предназначена для сражений, ткань слишком… тонкая и легко рвётся, но я сошью для вас совсем другую! Правда, мне придётся попросить вас ещё кое о чём, — он на мгновение замолчал, собираясь с духом, и продолжил: — Надо снять мерки, шить на глаз, конечно же, можно, но… — Не нужно, — закончил за него барон, — сделаем это сейчас? — Только если у вас есть свободное время, — совершенно серьёзно ответил Шарэль, — это недолго, но всё же… — Есть, — беззастенчиво соврал Даниор, жестом отпустил соратников и последовал за юношей в мастерскую. Она оказалась небольшой, но уютной и очень чистой. Похоже, Шарэль потратил не один час на расстановку немногочисленной мебели и украшение своего нового жилища. На мгновение Даниору даже показалось, что он вернулся домой, ведь так приятно пахло только там, а на столе точно так же стояли свежие цветы. Отец всегда приносил их матери, а она краснела, как девчонка, и прятала в букете счастливое лицо… — Вам… не нравится? — по-своему истолковал его молчание Шарэль. — Нет, что ты, — поспешил успокоить напрягшегося юношу барон. — Наоборот. Не знал, что ты так любишь цветы. — Люблю, — Шарэль смущённо опустил голову, — они напоминают мне о доме и… — Не только тебе, — сорвалось с губ Даниора, — похоже, страсть к красоте у нас в крови. — И правда, — облегчённо рассмеялся юноша, но тут же снова неумело напустил на себя серьёзность: — Идите за мной, ваша милость, я работаю в другой комнате. Барон кивнул и пошёл за Шарэлем во вторую комнату — чуть меньше первой, служившую юноше мастерской. Здесь стоял большой стол и несколько манекенов, лежали рулоны разноцветных тканей, кружев и тесьмы, а на подоконнике приютилась небольшая ваза с яркими пахучими цветами. Ну, конечно же, как же без них? — Ваша милость, — голос юноши чуть дрогнул, — вам придётся… снять робу, иначе мерки будут неточными. — Не вопрос, — коротко бросил Даниор и быстро стащил успевшую пропахнуть потом и запылиться робу, запоздало вспомнив о том, что под ней у него только лёгкие штаны. День выдался жаркий и надевать что-либо ещё показалось ему форменным издевательством над собой. Ну и ладно, не дама же он в самом деле, позабывшая повязку на грудь! Бросив робу на стоящий у стола стул, барон повернулся к Шарэлю, расправляя плечи, и спросил: — Штаны снимать или?.. — Не надо, — слишком поспешно ответил юноша, снова краснея и подходя к нему с портняжной лентой и листком бумаги в руках. — Сегодня мы снимем мерки для робы, а этому они не помеха, — он положил листок на стол и подошёл ближе. — Я не задержу вас надолго, обещаю. Даниор молча кивнул, вдыхая исходящий от Шарэля свежий цветочный аромат и только сейчас замечая небольшую россыпь веснушек на носу юноши и густые длинные чёрные ресницы. Красивый. Просто факт, такой же, как и то, что тонкие пальцы Шарэля, осторожно обвившие лентой его шею, по-девичьи нежные, а прикосновения — лёгкие, словно крыло бабочки, и… почему-то пробуждающие в нём совершенно неуместное сейчас волнение. А хотя, чему удивляться, если в последний раз он спал не один слишком давно, а Шарэль изумительно хорош собой. Особенно, когда так сосредоточенно прикусывает резко очерченную губу и хмурит красивые чёрные брови. Кожа на полыхающих румянцем щеках гладкая и нежная, такой очень приятно касаться, сначала пальцами, а потом и… Даниор тряхнул головой и отвесил себе мысленную оплеуху, воспользовавшись тем, что юноша отвернулся к столу и быстро записывал на листке результат измерений. Титул не даёт ему права принуждать кого-либо к близости, как бы сильно этого ни хотелось. Да и он понятия не имеет, свободно ли сердце Шарэля. И даже если свободно — насильно мил не будешь, а значит — выбросить из головы непристойные фантазии, уже вскипятившие кровь и осевшие горячей тяжестью в паху. Не думать. Не желать. Не смущать. Срочно вообразить что-то отвратительное и мерзкое, способное погасить неуместное возбуждение, например… троллиную требуху? Помогло ненадолго. Ровно до того момента, как Шарэль снова прикоснулся к нему — на сей раз лента обвила грудь, щекоча, холодя и снова… погружая в опасный омут, из которого Даниор только что вылез, цепляясь за кишки Харгулки. И кто бы мог подумать, что обычное снятие мерок станет испытанием воли, выдержать которое так сложно? А может, всё это из-за долгого опостылевшего воздержания, а сам Шарэль тут вовсе не при чём? По всей видимости, так и есть, а значит тем более нельзя дать ему понять, что творится с «его милостью», старательно воображающим трупы разрубленных Амири кобольдов. Нельзя. Любой ценой. До боли прикусив губу в надежде охладить себя, Даниор с трудом отвёл взгляд от Шарэля, измеряющего ширину его плеча, но это, к сожалению, не помогло. Лёгкие прикосновения горячих пальцев юноши разбивали в пух и прах все попытки не думать о вожделенном и недоступном, а его невольная близость и запах всё сильнее кружили голову. Непростительное для колдуна слабоволие и полное отсутствие самоконтроля! Отцу бы такое не понравилось, ведь это прямой путь к фатальным ошибкам в заклинаниях. Отцовское лицо, крайне своевременно возникшее перед внутренним взором Даниора, оказалось куда действеннее дохлых врагов. Ледяная волна вины прокатилась по напряжённому телу, сердце застучало ровнее, но тут руки Шарэля опустились ему на пояс, измеряя талию, и жар снова ударил снизу, растекаясь по жилам и мешая сосредоточиться. Похоже, сейчас он позорно проиграет бой с собственным телом и переживёт несколько не самых приятных минут, пытаясь пояснить юноше, почему это его штаны неуместно и несвоевременно топорщатся спереди. Даниор по-детски прикрыл глаза, надеясь сбежать в темноту от стремительно надвигающегося провала, но, похоже, сегодня был не самый лучший день в его жизни. Побег не удался. Помешал Шарэль, начавший обвивать лентой его бёдра и… замерший, дойдя до паха. Прикидываться глухой и слепой ветошью и дальше было просто-напросто нельзя, чтобы окончательно не потерять уважение к себе, и Даниор решительно открыл глаза и встретился с вопросительно-смущённым взглядом юноши. Шарэль тут же отвёл глаза и пробормотал: — Ваша милость, боюсь, это измерение будет не совсем точным… — Неважно, — хрипло ответил он, чувствуя, как кровь бросилась в лицо, а сердце снова застучало непростительно быстро. — Это… — Можно легко исправить, — Шарэль медленно поднял голову и заглянул ему в глаза, — если вы… позволите мне… — он выпустил из рук ленту и коснулся завязок на баронских штанах. — Стой, — поспешно выпалил Даниор, кладя руку поверх пальцев юноши, — нет… не надо. Ты не должен… — Не должен, — эхом повторил Шарэль, а его тёмно-карие глаза стали почти чёрными, — но хочу и вы… хотите. — Нет, — глупо попытался отрицать очевидное барон, — то есть… да… но… Правитель не должен… — Быть мужчиной? — приподнял бровь юноша, плавно опускаясь на колени. — Желать удовольствия и ласки? — Принуждать подданых ублажать себя, — пробормотал Даниор, из последних сил пытаясь игнорировать легчайшее провокационное прикосновение к напряжённому члену. — Это мерзко и недопустимо, и я никогда… — Конечно, — портной чуть улыбнулся, — а если подданный желает этого сам? — Ты просто чувствуешь себя обязанным, вот и, — отчаянно цепляясь за слабеющую с каждой секундой выдержку, скороговоркой ответил барон. — Мне не нужна такая плата за услуги, Шарэль. Я помогал тебе не для того, чтобы поставить на колени и уложить в постель, а потому, что… — У вас доброе сердце, чистая душа и… — юноша на мгновение замолчал, по-прежнему не убирая дразнящей руки, и мечтательно продолжил, — глаза, словно солнце… я видел их во сне и так не хотел просыпаться… — Ты… — Мечтал о несбыточном, представляя, как однажды вы войдёте в мою мастерскую и без слов увлечёте на ложе, — сбивчиво произнёс Шарэль. — Я знал, что это невозможно, потому что вы — барон, а я… Но разве можно запереть в тюрьме мечту? Заковать в кандалы сны? Отказаться от желаний? — Нет, — обронил Даниор, читая в тёмных глазах юноши столь же сильное желание, смешанное с робостью. Похоже, эти слова дались ему точно так же сложно, как самому барону — отрицание очевидного и отказ от страстно желаемого. — Тогда почему вы пытаетесь сделать это сейчас? — вопросительный взгляд из-под густых ресниц, разрывающий в клочья волю. — Позвольте нашей птице расправить крылья и взлететь, ваша милость… — Даниор, — глухо поправил барон, окончательно сдаваясь и запуская подрагивающие пальцы в шелковистые тёмные волосы Шарэля. — Даниор… — повторил тот, смакуя каждый звук, быстро расправляясь с завязками баронских штанов, обхватывая горячей рукой освобождённый член и касаясь его губами. Сдержать стон Даниор не смог. Слишком давно в последний раз его так ласкали. Каждое касание языка и губ, ускоряющееся скольжение пальцев, ритмичные движения головы, тяжёлое дыхание и пылающие щёки Шарэля подталкивали его к стремительно близящейся развязке. Сдаваться так быстро не хотелось отчаянно, и барон заставил себя не закрывать глаза и неотрывно смотреть в лицо юноши, выражающее сейчас настоящее блаженство. Ему действительно нравилось ласкать неутомимо, пылко и умело, похоже, Шарэль делал это не в первый раз и прекрасно знал, когда стоит ускориться, а когда — почти остановиться, коротко переводя дух и давая возможность обоим продлить вожделенное удовольствие. Даниор слушал его учащённое дыхание, видел, как Шарэль опускает руку на свой пах, но почему-то не решается обнажиться, и ласкает себя через ткань, постанывая негромко и сладко. И это стало последней каплей, переполнившей чашу, и заставило барона резко рвануть юношу на себя, давясь собственным, непростительно громким стоном. Отстраниться Шарэль не пытался, глухо застонал, сжимая свой член, а мгновение спустя поднял на Даниора лихорадочно блестящие глаза, облизывая губы и напрасно пытаясь выровнять дыхание. Барон протянул ему руку, помогая подняться, рывком притянул к себе и жадно коснулся припухших губ, разделяя вкус собственного семени и опуская руку на пах Шарэля. Юноша прижался теснее и задышал чаще, отвечая на поцелуй и обвивая шею барона руками. Даря удовольствие партнёру, сложно сосредоточиться на себе, и сейчас Шарэль дрожал от возбуждения, не смея просить об ответной ласке. Но просить не пришлось. Даниор нащупал завязки его штанов, быстро ослабил их и запустил руку внутрь. Юноша толкнулся навстречу его пальцам и просяще застонал в поцелуй, разорвать который сейчас казалось просто невозможным. Похоже, им обоим нравилось целоваться долго и сладко, особенно если это сочетается с умелой лаской, которую барон дарил юному любовнику. Шарэль задрожал в его руках, запрокидывая голову и всё быстрее двигаясь в повлажневшей ладони барона, а Даниор скользнул губами по его шее и чуть прикусил тонкую нежную кожу. Этого оказалось достаточно, чтобы юноша вцепился в его плечи и громко застонал, прижимаясь вплотную и жарко выдыхая в ухо: — Дааа… — долгое и протяжное, полное вожделенного наслаждения, сотрясающего сейчас его гибкое тело. Даниор прижал его к себе, разделяя эту сладкую минуту и желая, чтобы это стало началом чего-то большего, а не просто одноразовой разрядкой, в которой нуждались оба. Вот только, как сказать об этом Шарэлю и ничего не испортить? — Боги, как же я хочу стать твоим по-настоящему, — прошептал юноша, — но это слишком много для обычного портного… — Но в самый раз для барона, — так же тихо произнёс Даниор, целуя Шарэля в пересохшие губы. — Мне стоило спросить, свободно ли твоё сердце, но теперь… — Ты знаешь ответ, — юноша медленно поднял веки и заглянул в его глаза, — оно занято с того дня, как я увидел тебя. Будь это не так, я бы никогда… — предательский румянец снова окрасил его щёки, — не снимал с тебя мерки так. Обычно я не стою так близко к клиенту, но сегодня… Это был мой единственный шанс понять, могут ли мои мечты стать реальностью, и я… — Соблазнил целого барона с помощью портняжной ленты, нежных пальцев, румянца и… — невольно улыбаясь, сказал Даниор, проводя рукой по спине юноши и медленно опуская её на упругие крепкие ягодицы. — Зелья храбрости, — пробормотал Шарэль, пряча пылающее лицо на его груди, — я принял его, когда ты снимал робу, ведь иначе не смог бы сказать ни слова. Сознаваться в желании просто, если оба — студенты, но когда сердце выбрало правителя, а ты — всего лишь портной… Мне и сейчас не верится, что мы… что ты и я… — Позволили птице взлететь, — процитировал Даниор слова юноши, — а мечты превратили в реальность, и сделаем это ещё не раз, если ты, конечно, захочешь. — Ты ещё спрашиваешь? — тёмные глаза засияли неверяще и радостно. — Я хочу ощутить тебя всего, без слов показать, насколько я твой, но сегодня… — Нужно снять последние мерки, а потом ты придёшь ко мне в Клыкоград и покажешь своё искусство без незримого присутствия моих соратников и советников, — подмигнул ему барон. — Хочу любить тебя на своей постели, никуда не спеша и не боясь, что нас в любой момент прервут. Придёшь? — Да, — выдохнул Шарэль, приникая к его губам, — скажи мне, что я не сплю… пожалуйста. — А может, лучше просто ущипнуть? — спросил Даниор, ласкающе оглаживая ягодицу юноши и слегка её сжимая. — Так достаточно? — Нет, — покачал взлохмаченной головой тот, — но если не остановиться сейчас, мерки так и останутся неснятыми, роба — несшитой, а… — Ложе несогретым, — закончил за него барон, неохотно выпуская из объятий, — а кроме того, у тебя будет время подумать и решить, насколько сильно ты хочешь быть только моим, — это он произнёс совершенно серьёзно, желая расставить все точки над «и» здесь и сейчас. — Я не смогу делить тебя с кем-то, и если… — Никаких если, — спокойно и твёрдо сказал юноша, прямо и честно глядя ему в глаза. — Я не мотылёк, чтобы неустанно порхать по цветам и пить нектар каждого из них. Одного мне вполне достаточно. Тебя. — Даже так? — Даниор спрятал довольную улыбку, наклонив голову, вытаскивая из кармана платок и вытирая им руки. — Цветком меня ещё не называли. — Значит, я буду первым, — светло улыбнулся Шарэль. — И единственным, — веско добавил барон.