1
22 февраля 2022 г., 23:57
Варианта было всего два — кровать и раскладушка.
Кровать была маленькой. Одеяло облепляло со всех сторон. Пятки, колени и макушки то переваливались за край матраса прямо в февральскую, шершавую, холодную темноту, то поминутно сталкивались, путаясь в одеяле и позвякивая «ай» да «прости». Раскладушка была шире, но под весом двух тел, скрипя пружинной трухой, она прогибалась до самого пола, а еще глухо пахла пылью и тонко, свербяще — ржавым железом. До частых маленьких чихов.
Пришлось выдумывать третий вариант.
На одно одеяло лечь, другим накрыться.
Пол был просторным и холодным. Зато совсем рядом, только руку протяни — батарея. Такая жаркая, что достаточно едва ладонь поднести, чтобы горячий воздух по пальцам стек в рукав, пропитал собой сначала пижаму, а потом сердце. С пола открывался вид на перевернутый мир. Такой… чудной. С ползущими словно бы вверх мокрыми хлопьями снега — сквозь тюль, с пушистыми тенями по стенам — сквозь фонарную оранжевую пелену.
На полу Бонни наконец заснул.
А Фредди наконец задумался.
Весь вечер у него мерзли руки, сейчас он наконец их грел. Не о батарею. Раскрытой ладонью он прикасался к рыхлой россыпи волос. Цеплял кольца кудрей, в ночном свете рассматривал неровно легшую фиолетовую краску. Как будто его прекрасный цвет проступил на его прекрасных темных волосах. От них завтра останется дурацкая куцая стрижка, поэтому сегодня, заранее, пролилось море обиженных слез.
— Буду старше — вообще стричься не буду… У меня на голове будет облако.
— А какого цвета?
Фредди спрашивал, прекрасно зная ответ.
— Фиолетового.
— Как вечер?
— Ага!
И на голову Бонни уже через пару часов укладывалось вечернее облако. Оно расцветало прямо в ванной его бабушки и дедушки, на кафель накрапывая жирной краской, руки окрашивая во что-то густо-черничное. Бабушка потом сильно наругала за пятна, позже — расцеловала, смеясь прямо в фиолетовые кудряшки и рыжие вихры, посадила ужинать. Дедушка за столом долго звал дураками и закармливал вкусной вареной картошкой со сметаной. Говорил — в наказание, а сам улыбался.
Про родителей Бонни за столом старались не разговаривать. Не думать. Про родителей Фредди, как отбили его по телефону на ночевку — тоже.
На его первую ночевку. Их первую ночевку.
Фредди думал о том, что даже странно, что она случилась так поздно.
Бонни всегда делал то, что хотел. Гитару дедушкину коцанную гладил по струнам и деревянным ранкам, под кроватью, за ножкой, еженощно прятал баночку виноградной содовой, собирал смешные браслеты и резинки для волос. Делал, что хочется, даже если знал, что не получается, что не получится. Из принципа делал. Потому что лучше оступиться, чем скучно и грустно стоять.
И потому что иногда из «не получится» появлялись, например, ярко-ярко прокрасившиеся прядки, которые убирали сейчас с его лба осторожно чужие костяшки.
Как бы Фредди ни старался, они все равно волнистыми ниточками рассыпались над бровями и ресницами. Кучерявые узоры на снежной коже. От касаний волос и пальцев нос у Бонни, бывало, по-заячьи вздрагивал, и сердце у Фредди — тоже. А потом становилось тепло-тепло. Сильнее, чем от батареи. Потому что в голове ворочалась сонно мысль о том, что если он здесь, с ним, под одним одеялом, значит… Бонни действительно этого хочет.
Фредди никак не мог понять, почему.
Он… себе самому казался странным. Чувствовал себя странным. Понятия не имел, как он выглядит на самом деле, но пытался верить, с чужих слов, что солнечно, чайно и тепло. Внезапно и вопреки.
А ему самому нравилось по-другому. Нравилось, когда звездно, виноградно-газировочно и прохладно.
Фредди с самого начала равнялся на Бонни, но всегда все делал не так. Всегда брал слишком много, беспокоился сквозь лучистую нарочитую уверенность слишком много, глотал непролитые слезы слишком много. И никому о них не рассказывал. Даже Бонни.
Потому что Бонни и так все знал. Ему не нужно было рассказывать, он все видел, насквозь. Каждое «странно», «внезапно» и «вопреки». И все равно называл Фредди своей лучшей и единственной суперзвездой. Почему-то…
И так это было нелепо. Совсем как они вдвоем, вместе — нелепые. Как бабушка всегда говорит.
Бонни во сне смешно морщится, переворачивается и приваливается к Фредди плечом. Облачный кудрявый затылок щекочет ему нос. Завтра его состригут… снова. И родители снова будут кричать, Бонни снова будет молчать, слушать и делать по-своему.
Ему ведь тоже, наверное, тяжело.
Фредди сквозь сахарную дрожь в груди подается слегка вперед и приминает кудряшки поцелуем. Чтобы завтра было легче.
Бонни сопит, Фредди краснеет, идет последний снег.
Это все, может, нелепо… но правильно.
И необъяснимо спокойно.
