Герои плохой пьесы

      — Я тебя люблю по ходу, — Кэйа произносит это настолько будничным и абсолютно трезвым голосом, что Дилюк на секунду сомневается в отсутствии алкоголя в собственном организме. Замирает, кажется, даже переставая дышать. — С детства, наверное. Хотя это я загнул, лет в десять я просто за тобой щенком бегал, а вот чтоб прям люблю…       Рыцарь задумчиво рассматривает своё отражение в красной жидкости, плескающейся на самом дне бокала. Ему понадобилось пару глотков для этого. Дилюк даже не шевелится, стеклянным взглядом пялясь в никуда.       — Лет в пятнадцать? Знаешь, ты рос ничего таким, сам знаешь, за тобой только ленивые не таскались. Да и мы были не разлей вода, всюду вместе. Сколько планов и надежд, уф! Сейчас вспоминаю, так голова болеть начинает: мы правда надеялись, что сумеем это всё сделать? Правду говорят, что в юношестве кажется, что и горы свернуть под силу.       Ответа не следует. Дилюк слегка отмирает, принимаясь дальше протирать стойку от несуществующих пятен, будто и не слышал ничего. В голове у обоих пустота и где-то вдалеке эхом отдаются общие воспоминания, которые вроде и кресты на шеях у обоих, не позволяющие двинутся дальше, забыть всё, а вроде и якоря, едва удерживающие на плаву.       — В общем-то, в кого, если не в тебя? Не в Джинн же, Архонты упасите, — Кэйа смеётся заливисто, будто это и правда замечательная шутка. Ему в целом всегда достаточно было собственного смеха над своим же представлением. — Хотя вот я сейчас думаю и, знаешь, вы бы с ней были отличной парой! Ну вот, представь, прям как со страниц романтической книжке о рыцарях. Она — та самая наследница знатного рода, живой идеал, добрая, трудолюбивая, глава ордена, и тот самый отстранённый, питающий к этому самому ордену искреннюю неприязнь, богатый винодел. Ко всем рыцарям, но только не к ней, ведь их связывают по-настоящему тёплые воспоминания и крепкие узы, — Кэйа вдохновлён, будто пересказывает страницы уже написанного и прочитанного им романа. — Оо, я прям слышу с какими восхищёнными возгласами её бы обсуждали все местные сплетницы. Разлеталось бы не хуже горячих мондштатских оладушек. Или шашлыков, мне это сравнение нравится больше, хм. Как думаешь, дошло бы до издательств в Ли Юэ или Инадзуме? Я уверен, что да. Такая драма…       Кэйю прерывает неожиданный громкий звук, с которым Дилюк опускает стакан на стойку. Тот слегка трескается, а на стороне, которую хозяин таверны обхватывал рукой, видно лёгкую копоть. Рыцарь про себя усмехается. В детстве он пару раз обжигался об те же руки, что и этот стакан. Правда, потом ему бережно их перебинтовывали, с печальным виноватым взглядом дуя на ожоги, будто это может как-то спасти положение. Посудина такого не удостоилась. Дилюк всё ещё молчит, но уже смотрит на него. Глаза у него такие… такие… Сравнить бы с рубинами или розами, может агатами, но на уме только кровь. Та самая, которую проливают реками в битвах, которую в этих же битвах теряют литрами, пропитывая ею землю.       — А я бы затесался на страницах, как бедный потерянный брат, ну или может как подлый предатель, тут ещё от автора зависит. Я бы всем нравился, знаешь. О да, люди любят весёлых второстепенных симпатичных персонажей с грустной историей. Я совсем ничего так, мм, согласен? Знаю, что согласен. Читали бы они это, обливались слезами, мечтая как бы мы удачно поговорили, решив все проблемы парой тёплых слов, а после взялись за ручки и ускакали в закат. Хотя… Нам лучше в рассвет, правда? И чтоб твой феникс прям над головами у нас пролетел. Ух, неплохая идея для обложки! А, стой, история же не про нас двоих. Ну, не суть, примерно то, что я делаю сейчас, только побольше наших общих слёз, обнимашек… Хотя кто сказал, что мы останемся без них? Мм? Нет? Ну ладно.       Кэйа хихикает, находясь в абсолютном восторге от своего же воображения. Картинки перед глазами такие яркие, что он сам бы с удовольствием почитал. Неплохо бы зашло под вечерние посиделки перед камином с бокалом вина, каждый глоток которого он бы смаковал весь вечер, упиваясь каждой секундой. Если бы у него был камин. Стоит подработать у кого-то музой. Кто знает, может приведёт к популярности на весь Тейват какого нибудь многообещающего автора. Он ничуть не ошибался, считая себя человеком многих талантов.       — Слушай, да мы почти этим же занимаемся! Только поздновато уже, но если подождать до рассвета…       — Кэйа, — голос Дилюка хриплый, но от этого не менее потрясающий Кэйю до глубины души, напоминающий, что он сейчас общается не с очередным призраком у себя в голове. Это почти заставляет его вздрогнуть, но рыцарь не был бы собой, если бы так же быстро не взял себя в руки, с интересом поднимая взгляд.       За этим должна следовать какая-то фраза. Наверняка слова о прощении или чего-то такого, может о том, что они два парня и почти братья, какая любовь, ты пьян, отдай бокал. Дилюк бы обязательно сказал это всё, если бы сам не всучил Кэйе сок, раздражённый недавней выходкой и постоянными подколами. А ещё он знал, как выглядит рыцарь пьянным, и это точно был не тот случай.       В таверне почти никого нет, и Кэйа снова хихикает, думая, насколько же это идеальный миг для их легендарного воссоединения. Право, всему Мондштату захочется отпраздновать момент, когда постоянно перегавкающиеся, будто два злобных пса, капитан кавалерии и хозяин всего винокурного бизнеса, дружно скрепят союз мизинчиками и пообещают больше не ссориться никогда-никогда. Кэйя сам над собой иронизирует, но он бы был не против, если бы их гигантская проблема решилась вот так. Душой романтик и поэт, что сказать. Венти говорил, что у него есть бардовский потенциал.       Рыцарь пытается прочитать что-то на лице своего… кого? Брата? Не смеши самого себя, Альберих, ты никогда не считал их своей родной семьёй, слишком свежи были воспоминания об удаляющейся спине отца, криках матери, запахе гари, который, казалось, преследовал его до сих пор, мёртвой тенью напоминая о родине. Рагнвиндры стали для него близки, он любил их, но никогда не считал семьёй. В конце концов Кэйа был чужаком, чужаком он и остался.       Дилюк просто смотрел, куда-то сквозь своего собеседника. Кэйа почти слышал вертящиеся у того в голове шестерёнки, которые всё равно не помогали сложить пазл в кучу. Он всегда был далёк от романтики. Что уж, до него иногда не доходили признания, сказанные буквально в лоб, так что рыцарь даже немного засомневался, что тот правильно понял его слова. Возможно, стоило добавить ремарку «не как брата/друга/знакомого/бесконечной винной жилы (нужное подчеркнуть)»? Если бы Дилюк правда был повнимательнее и лучше понимал чувства других, то давно бы всё заметил. Может, отстранился гораздо раньше, ещё до смерти отца. Но этого и не потребовалось, Крепус своей кончиной смог поставить крест на всём. Включая малейшую надежду Кэйи на взаимность. Хотя дело и не в Крепусе вовсе, а в том, что он сделал сам. Смерть послужила рычагом, удачным поводом (какое время может быть удачнее для роковой правды парнише, как незадолго после потери близкого — ха, ты просто гений).       Кэйа не уходит. Он, честно говоря, не уверен почему. То ли его действительно держат два недопитых глотка виноградного сока, после которого постоянно першило в горле и хотелось запить парой стаканов воды, то ли воображаемые образы настолько распаясались, что радостно решили переплестись с реальностью, силой удерживая на этом треклятом барном стуле, будто кто-то действительно его туда приклеил (учитывая, как часто он сидел именно здесь, не в силах отказать себе в удовольствии наблюдать за недовольством «братца», всё может быть). Что-то тихонько нашёптывает ему на ухо: это не очень нормально. Впрочем, в его жизни нормальным ничего не было.       Дилюк глубоко и устало вздыхает. Кэйа почти радостно смеётся, получив ожидаемую реакцию.       — Зачем… ты это делаешь? — Он закидывает кусок мятой ткани куда-то под стойку и смотрит прямо глаза в глаза, от чего возникает желание зябко поёжиться.       — Что именно из всего, чем ты недоволен? — Кэйа не может сдержаться. — Служу в Ордене? Живу в Мондштате? Пью? Говорю с тобой? Дышу, может?       — Вот это всё! — Дилюк почти рычит, не выдерживая.       Рыцарь замирает, он давно не видел каких-то эмоций на лице Рагнвидра, за исключением мрачной отстранённости, вежливости и усталости. Он почти не расставался с этой маской, будто в попытках затмить новым впечатлением старые воспоминания, где на этом же самом лице играли миллионы красок и все сразу, когда они были вместе. Кэйа бы и рад расстаться с этим, душу бы травило меньше.       Внешняя сторона ладони, прямо под перчаткой, неприятно зудит.       — Почему… почему ты такой эгоист? — Поджимает губы, изящным и выверенным движением руки зарываясь в яркие густые волосы, невольно цепляя чужой взгляд. — И всегда был им. Не подумать о последствиях, вместо «прости» или «давай поговорим», вываливать что-то подобное, для чего слишком рано. Для нас нынешних. Нам не пятнадцать, Кэйя, и мы не в одном из твоих любимых подростковых романов.       Альберих смотрит прямо, немного сквозь, чувствуя, как внутри что-то неприятно тянет, обычно скрытое или хорошо замаскированное.       — Ну а ты не эгоист? — улыбка ощущается подвязанной за ниточки с каждого уголка губ, но слишком привычная, гораздо крепче и надёжнее любого щита. — Не помню от тебя предложений обсудить прошедшее или вообще хоть чего-то. Когда ты по своей воле обращался ко мне в последний раз?       Ядовитое и назойливое «братишка» почти выплёвывается следом, но застряёт где-то посредине горла.       Дилюк сначала смотрит прямо на него, но потом переводит взгляд на почти пустой зал таверны. Где-то посапывают несколько перебравших посетителей, которым явно до драмы двух парней нет никакого дела. Впервые Рагнвиндр им завидует.       Он хочет убрать руки со стойки, отойти подальше, возможно даже отвернуться и просто уйти, ломанувшись куда-то (допустим, поджигать хиличурлов), но чувствует, что если сейчас потеряет опору, то просто позорно грохнется. Дилюк слишком устал.       — Да, ты прав. Я тоже эгоист. Только в этом мне тебя не переплюнуть, — пламя в глазах сверкает тухлым огоньком. — Среди нас именно ты любишь разбрасываться признаниями. В тему или нет, никогда не думая о последствиях. В этом весь ты, да? Не брать ответственность, жить одной минутой, бросаясь вперёд, подвергая риску и себя, и других. Вот только будущее всё равно наступит. И ты хоть немного должен подумать об этом.       Кэйа чувствует, что если не сделает сейчас глоток хоть чего-то, то точно начнёт бесконечно кашлять. Сухое горло ощущается мерзко, поэтому последние глотки сока залпом опрокидываются, и он чудом сдерживает желание скривиться.       — Перед тем, как говорить об ответственности, выгляни сам из своего маленького уютного мирка и попробуй осмотреться. Вокруг всё не играет по удобному сценарию из твоей головы, нужно уметь анализировать и подстраиваться. А без риска и жизни нет.       — Моя голова хотя бы не будет трофеем для похитителей сокровищ.       — Думаешь, они правда её возьмут? — Восхищённый вздох. — Хотя здесь без вариантов, такую красоту жаль оставлять гнить.       Дилюк усилием воли заставляет себя выровняться, игнорируя кашу в голове, и продолжить что-то перебирать. Кажется, он просто переставлял вина. Всё теперь перепуталось, Чарльз завтра не сразу сориентируется.       Кэйа, ощущая, что он вряд ли ещё чего-то добьётся, поднимается с места (всё-таки не приклеен) и показательно отряхивает накидку со штанами, словно рылся в земле эти два часа, а не прохлаждался в таверне. Глаза привычно лукаво прищурены, с неизменной улыбкой и аккуратно уложенными волосами, будто каждый раз, приходя сюда, он преследовал цель кого-то охмурить. Дилюк-то знал, что дело в банальном выпендрёже, с которым тот был неразлучен, но вот многие девицы (а иногда находились и уникумы мужского пола) считали, что это обязательно сигнал исключительно для них. Кэйя и рад лишнему вниманию с восхищёнными вздохами. Дилюк мысленно недовольно морщится, чувствуя привычно собирающееся внутри раздражение, и почти облегчённо вздыхает — приятная обыденность.       — Рано или поздно тебе придётся ответить, знаешь, — уже упёршись рукой в дверь, произносит рыцарь. — И вылезти из своего купола.       Рагнвиндр сдерживает желание подпалить этому павлину одно из пёрышек. Может хоть чему-то в жизни научило бы (хотя с этим не справился бы и перелом всех костей в теле сразу). Его ничего не исправит.       — Сразу же после того, как ты перестанешь играть свой театр одного актёра. И научишься брать ответственность за то, что говоришь.       — Даже так? Я подумаю об этом и обязательно вернусь. Рози приглашала выпить вместе недавно, — в чужих словах слышится донельзя сладкая усмешка, из-за которой хозяин таверны морщится. — И да, патрули изменились. Не советую тебе шастать возле запасных ворот, Майри на посту не спит. И, Архонтов ради, сделай со своей огненной шевелюрой что-то! Клянусь, если тебя что-то и выдаст, то именно она. Не особо у нас в городе много обладателей такого счастья.       Дверь хлопает, знаменуя точный уход рыцаря из таверны, и Дилюк уже не сдерживает себя в желании обхватить голову руками и стукнуться головой о ту самую старательно натираемую им стойку. Становится стыдно (совсем чуть-чуть), будто они правда вернулись в то время, когда главным развлечением Кэйи было смутить его. Глупо до жути. Неужели он правда настолько очевиден? Стоит действительно сделать что-то с волосами. И патрули. Да, придётся изменить свой обычный маршрут.       Дилюк заваливается в подсобку, стаскивая с себя рабочую одежду и усердно блокируя любые мысли, которые рвались в сторону всех звучавших сегодня в пределах этих стен слов. Особенно самых первых. Вакуум никак из головы не исчезает, он чувствует себя будто под толщей воды. Может и не стоило сегодня идти на свои героические дела, так он скорее дел натворит, чем кому либо поможет. Привычная повседневная одежда душит, заставляя вечно одёргивать рукава, выравнивать воротник рубашки; кожаные перчатки натирали костяшки пальцев. Он тяжело вздыхает уже миллионный раз за этот день, ощущая, что ближайшее время будет не самым простым в его жизни.       В эту ночь Полуночного героя и правда не замечают в городе — Кэйя узнаёт об этом наутро. Он правда приходит следующим вечером в таверну, принимая предложение Розарии, не особо представляя, что должен говорить, как действовать, но внутренне ощущая, что это правильное решение. Возможно, одно из немногих за всю его жизни.       Как оказалось, ему это и не потребовалась. Дилюка в таверне не оказывается. Как и во все последующие смены.