из праха

Извлёк меня из страшного рва, из тинистого болота…

— Пс. 39:3

1 февраля 2003 г. База морской пехоты США в Куантико, штат Виргиния Прыжок. Ещё один. Мышцы горели, лёгкие разрывались. Ханна ловко маневрировала на тонких, предательски гнущихся досках — кажется, «болото» наконец позади. Последнее усилие воли. Сержант, стоявший над кромкой поля для офицерских испытаний, бесстрастно поднял зелёный флажок. Она прошла. Смогла. Осталось последнее и самое сложное — квигли. Финишная прямая к мечте стать офицером. Бежать становилось всё сложнее, 32 килограмма экипировки с каждым шагом превращались во всё более неподъёмную ношу, будто чугунный панцирь, а ведь ещё предстояло нырять с ними в ледяную, вонючую тиной заболоченную воду. Ты справишься, Хан. Должна, — подбадривала она себя, игнорируя протестующее тело. Шаг, ещё один, квигли — мутная, непроглядная вода — в метре от неё, но вместо того, чтобы на скорости войти в воду, она вдруг поскользнулась на облепленном грязью бревне и с громким всплеском упала в неё, уходя с головой. Ледяная вода обожгла горящее от нагрузок тело, пробрала до самых костей, вышибая воздух из лёгких, заставляя кровь нестись всё быстрее. Ханна дёрнулась, забарахталась, чтобы выплыть на поверхность. Чёрт! Это что ещё за хрень? Паника начала подступать холодной волной. Нога застряла между двух склизких металлических труб, из которых и состоял «легендарный» квигли. Ловушка. Нужно было выбираться. Она попыталась нырнуть, отчаянно рвануться, чтобы высвободить ногу, — бесполезно. Намокшая экипировка весила сейчас все полсотни, тянула ко дну, не давала двигаться быстро, сковывала движения. Накатывали дурнота, слабость. Кислород кончался, как и силы. Ещё один отчаянный рывок. Лодыжку пронзила нечеловеческая боль, острая, разрывающая, и, не в силах терпеть её, Ханна открыла рот в беззвучном крике, но вместо него изо рта вырвался лишь жалкий рой пузырей. Темнота подступала к глазам. Обезумевшая от боли, на чистом адреналине, она сделала ещё рывок и кое-как оказалась на поверхности воды, хватаясь окровавленными пальцами за что-то острое, холодное. Это была растяжка из колючей проволоки. Ладони жгло, но ей было плевать. Лишь бы дышать. Два сержанта (она даже не видела их лиц) подхватили её под руки и вытянули на траву. Они что-то кричали, но Ханна их не слышала. Звуки тонули в белом шуме боли и истощения. Окоченевшее и измождённое тело отказывалось её слушаться. В глазах потемнело, и она отключилась с последней горькой мыслью о том, что подвела Мэттьюс и её доверие. Провалилась. Снова. Кажется, этот кусок пирога оказался ей не по зубам. В нос ударил резкий антисептический запах хлорки и лекарств. Запах беспомощности. Ханна поморщилась и с трудом открыла налитые свинцом глаза. Блёклое белое пространство, наполненное монотонным попискиванием приборов жизнеобеспечения. Больница. Снова больница. Она коснулась лица. Под носом — кислородные трубки, тянущиеся вниз вдоль тонкой шеи. Дышать самой пока не разрешили? Дверь в палату резко отворилась, и вошёл доктор. Молодой, серьёзный. Он сдержанно, почти формально, улыбнулся. — А, сержант Купер, вы очнулись. Отлично, — он, не тратя время на приветствия, подошёл к её койке и бесцеремонно откинул одеяло с ног, обнажая загипсованную лодыжку. — Отёк сходит. Это хорошо. Я Джозеф Ли-Гордон, младший лейтенант медицинской группы MB-4 и по совместительству хирург-травматолог. — Ханна Купер, — блядь, да что с ней? Наверняка он и так знал, как её зовут. Мозг всё ещё работал в тумане. — Что со мной, док? Я… я плохо помню, что произошло на офицерских. Только боль и ледяную воду. — Травма голеностопа, разрыв связок второй степени и лёгкая степень кахексии, — он бодро, почти равнодушно, зачитал запись из истории болезни. — Ничего, что могло бы угрожать вашему здоровью в долгосрочной перспективе, но есть над чем поработать. — Кахе… чего? — Истощение организма, мисс Купер. Проще говоря, вы себя загнали. Не знаю, где и как вы проходили обучение до Куантико, но состояние вашего организма оставляет желать лучшего. Вы на пределе. Сейчас вы получаете всё необходимое через капельницы, но в медчасти уже пересмотрели ваше меню. Вас переведут за специальный стол с особым рационом, с повышенным содержанием основных нутриентов и полезных элементов. Позже добавятся соответствующие физические нагрузки. Вам нужно набрать мышечную массу. А пока побудете под нашим присмотром какое-то время… — Какое-то время — это сколько? Сердце тревожно сжалось. — Минимум десять дней вам потребуется на восстановление связок, а дальше — двухнедельная реабилитация. — Но как же моё обучение в OCS? — вопрос вырвался сам собой — крик отчаяния — и вполне очевидно, что адресован он должен был быть не доктору. Её шанс стать офицером… ускользнул? — Увы, проходные испытания вы провалили, сержант, — доктор Джозеф невозмутимо пожал плечами. Ему не было дела до её амбиций. — Это всё, что мне известно. Уверен, в ближайшее время руководство сообщит вам о дальнейшем назначении, а пока отдыхайте. Доктор ушёл, оставив её наедине с разочарованием и страхом, и Ханна откинулась на жёсткую подушку, переваривая услышанное. Провалила. Подвела. Если испытания она и в самом деле провалила, то «дальнейшее назначение» могло означать что угодно, вплоть до выдворения из морской пехоты. И куда тогда? Назад, к разбитой жизни? Следующая неделя прошла в тягучей тревоге, в ожидании приговора. Никто из штаба не появлялся, и никакой информации ей не сообщали. Молчание пугало больше, чем выговор. В понедельник наконец пришла бумага — её назначали специальным военным переводчиком в составе некой военной миссии и предписывали через десять дней явиться на занятия. Не офицер. Снова половинчатое решение. Ханна с облегчением вздохнула, но облегчение смешалось с горечью. По крайней мере, её не увольняли из морской пехоты и не переводили из Куантико. В голове появилось множество вопросов, в том числе: в состав какой военной миссии она войдёт? РУМО всё ещё дёргает за ниточки? Интрига. Решив немного размяться и подышать свежим воздухом, чтобы прогнать больничную тоску, она выбралась из уже изрядно поднадоевших стерильных палат. К тому же серый дождливый февраль смилостивился и подарил немного солнечных дней. Ханна сунула в карман пачку сигарет, подхватила костыли и кое-как заковыляла на улицу. Док пообещал, что гипс снимут не сегодня-завтра. — Сэр, майор Уоррен, я на минуту, сэр, — в дверь скучного учебного класса просунулась голова молоденького сержанта. Уоррен, крепкий мужчина средних лет с землистого цвета лицом и потухшими глазами, недовольно скривился, но позволил сержанту войти. — Сэр, курсанта Колчека просят незамедлительно явиться в медицинскую часть, сэр, — быстро отрапортовал тот, вытягиваясь по стойке и глядя в стену перед собой. — Ступайте, Колчек, — процедил он сквозь зубы и нарочито равнодушно вернулся к лекции, всем своим видом показывая, что больше не намерен беседовать и красть время у других курсантов. Джейсон был озадачен. Ледяное предчувствие скользнуло по спине. Все мыслимые и немыслимые обследования он прошёл ещё в декабре, когда прибыл на базу. Что ещё нужно медикам от него? Оказавшись в медицинской части, он заметно нервничал. Ладони вспотели. На ресепшене ему назвали этаж и кабинет — он оказался в стационаре. Тишина, какие-то едва слышные переговоры медиков, блестящие металлом каталки для больных — всё это смешивалось с навязчивым запахом медикаментов, хлорки и болезни. Колчека передёрнуло. Слишком много воспоминаний. Он поймал себя на мысли, что последний раз был в больничных палатах в Уэверли. 10 февраля 2002 г. — Как вы себя чувствуете, Джейсон? — док Эшби приторно улыбается, его глаза за стёклами очков изучают его без жалости, с фальшивым пониманием и сочувствием, разглядывая Джейсона, который едва сидит на стуле в его кабинете. Сил нет даже держаться прямо. — Паршиво, — выдавливает из себя он. Его знобит, зуб на зуб не попадает. Кожа горит, а внутри лёд. Да, хотелось бы ему похвастаться перед доком, что он не употребляет уже очень долго, но… правда слишком уродлива. Оберн, могила матери на кладбище Маунт-Вернон… всё это его, блядь, сломало! Сорвался. Два ёбаных раза он сваливал из этой тюрьмы общины за дозой (да, свинья везде грязь найдёт. Даже если эта свинья свято клялась завязать и не ввязываться в подобную херню собственному родному брату, а потом и священнику). Предал их всех. Снова. Взгляд Эшби скользит по Джейсону оценивающе, цепляется за какие-то ему одному ведомые детали (следы на венах? расширенные зрачки?). Он что-то пишет в своём блокноте — заносит его падение в анамнез. — Когда вы последний раз употребляли? Колчек вздрагивает. Откуда он, блядь, знает? И знает ли? Или это паранойя? Может, это опять шалит его разрушенное дурью воображение? Руки начинают подрагивать. — Док… я, с тех пор как… около месяца назад, — мямлит, пытаясь складно солгать. Голос звучит жалко. Да что с ним? В Нью-Йорке это получалось гораздо проще. На лбу выступает холодный пот. — Конкретнее, Джейсон. Когда? Не лгите мне. И себе. Голос дока становится стальным, чеканным. Не оставляет путей к отступлению. — Три дня назад, — он сдаётся слишком быстро. Сил бороться нет. Эшби снова делает какие-то пометки в своём блокноте, не обращая на Колчека никакого внимания. Грёбаная ручка скрипит так, что Джейсон стискивает зубы, едва сдерживаясь. Хочется вырвать эту ручку и сломать. Приливы ярости и неконтролируемой агрессии вернулись вместе с кокаином. Наконец док заканчивает, откладывает ручку в сторону, захлопывает блокнот и снимает очки, потирая переносицу. — Буду откровенен, наш с вами прогресс в вашем излечении более чем скромен, Джейсон. Если быть точным, его нет. Вы стоите на месте. Или даже катитесь назад. Джейсон застывает на стуле. О, это унизительное чувство, когда тебя отчитывают. Он чувствует себя школьником в кабинете директора, которого распекают за низкую успеваемость. Провальным проектом. Отчего-то хочется заржать от бессилия, но он справляется с собой и просто кивает. — Излечение от наркомании — путь небыстрый, я не жду от пациентов мгновенных результатов, но и без вашего желания и помощи мы обойтись не можем… — Только не говорите, что я безнадёжен, док, — в голосе отчаяние, вырывается у Джейсона, внутри всё сжимается от мысли, что ему предстоит вернуться на то дно, из которого он выбрался. Вообще-то всего лишь на йоту, и тем не менее. Эшби едва заметно улыбается. — Мне нравится ваша реакция, Джейсон. Значит, ещё не всё потеряно. Нет, вы не безнадёжны. Отнюдь. Но одной молитвой и работой в поле тут не обойтись — вам нужен толчок. Док объясняет. Методично, разжёвывая детали. После такого срыва тело и психика идут вразнос: бессонница, тревога, та чёрная, выгрызающая изнутри тоска, что накатывает, когда кокаин отпускает. Чтобы Джейсон продержался через худшее, ему пропишут поддерживающие препараты — не кайф и не замену дури, а опору, чтобы не рассыпаться, пока он заново учится жить трезвым. Плюс режим жёстче: ежедневные отметки, отдельные беседы, контроль. Джейсон соглашается. Безразлично. Какая уже разница? Смешанные чувства. Он чего радуется, что ли, сейчас? Или ужасается своему падению? — Вот и хорошо, — Эшби кивает, довольный ответом. — Я подберу вам схему и расскажу, когда приходить за таблетками. А теперь ступайте в сестринскую, сейчас вам сделают капельницу. Вам плохо. Я же вижу. Не пытайтесь скрыть. Колчек, пошатываясь, встаёт, и уже на пороге его застаёт ремарка дока: — И, да, Джейсон, не ждите от этих таблеток приходов или кайфа. Это не развлечение, а лечение, и переносится оно порой непросто. О, и кстати, сегодня, десятое февраля, — с прошедшим днём рождения, мистер Колчек! Он окончательно ощущает себя опущенным на самое дно: мало того что он как последний тщедушный мудак не в состоянии справиться с собственной болезнью, так ещё и память к херам отшибло — забыл о своём дне рождения. Важная дата, стёртая из памяти. Хорош, чего ещё тут скажешь? Сколько ему, кстати, вчера исполнилось? Двадцать девять? Или уже тридцать? 1 февраля 2003 г. Медико-санитарная часть военной базы морской пехоты США в Куантико, штат Виргиния Спустя почти год он снова стоял у белой, стерильной двери, ведущей в докторский кабинет. Точь-в-точь как в проклятом Уэверли. Сердце сжималось от дурного предчувствия. Он постучал. С той стороны неразборчиво разрешили войти. — Вы…? — доктор, темноволосая и, судя по всему, молодая женщина, стояла к нему спиной у шкафа с медикаментами и, склонившись, что-то писала на планшете. Знакомый силуэт… Но не может быть. — Курсант Колчек, мэм. Ему показалось или её плечи слегка дёрнулись? Она замерла на мгновение. — А, д-да, проходите, присаживайтесь, курсант. — Её голос дрогнул, стал выше. — Дайте мне минуту закончить свои дела. — Да, разумеется, мэм. Он сел на стул. Почему голос доктора казался ему смутно знакомым? Откуда это ощущение дежавю? Джейсон устроился на простом складном стуле. Ему здесь было неуютно. Слишком много напоминало о кабинете дока Эшби из Уэверли. Докторша наконец закончила и медленно села напротив. — Ну привет, курсант Колчек. Её глаза встретились с его, и мир перевернулся. — Джулс?! — он дёрнулся, едва ли не отшатнувшись от неё. Удар под дых. — Как…? Это не… невозможно. Вселенная издевалась над ним. — И всё же мы оба тут, — Джулс проговорила подчёркнуто спокойно, но её пальцы нервно теребили ручку, как будто ничего такого, блядь, и не происходило, как будто и не было той уродливой ссоры и паузы в одиннадцать лет. Но она стояла тут, прямо перед ним. Призрак прошлого. Призрак из его прошлой жизни, в которой он ещё мог о чём-то мечтать. Чёрные блестящие волосы собраны в аккуратный военный хвост, тёмные карие глаза смотрели внимательно и немного грустно, с тенью старой обиды, на лице — ни тени улыбки. Белый халат, под ним — армейская форма, на груди бейдж «Джулия Суоффорд». Не Митчелл. Суоффорд. Жена того качка? Да уж. Джейсону стало не по себе, потому что вместе с Джулс где-то на фоне сквозили все призраки Оберна. Его позор, его бегство, его вина. Он сжал кулаки, прогоняя прочь навязчивые воспоминания о том унизительном вечере, когда они виделись в последний раз. — Как ты тут… Джулия недовольно поморщилась. Сразу видно, ей не нравились подобного рода расспросы. Её личная жизнь его не касалась. — Отучилась в медицинском, а потом… — она механически показала обручальное кольцо. — Макс предложил устроить в армию, то есть… вообще-то, было наоборот. Мы сначала поженились, а потом… короче, неважно. Это долгая история. Теперь я тут. Она покраснела, начала тараторить и снова заламывать пальцы на руках. Джейсон криво усмехнулся. Ничего не изменилось. Та же нервная, неуверенная в себе Джулс под маской холодности. — Ясно. Променяла меня на Chevrolet и место под солнцем. — Слушай, — Джулия помялась, не зная, как подступиться. Ей явно было неловко. Потом коротко вздохнула и достала из папки тот самый лист, который лёг на стол перед Джейсоном. «Реабилитационный центр для страдающих от наркотической зависимости при католической церкви г. Уэверли. Штат Алабама. Выписной эпикриз пациента Джейсона Колчека, 1973 г.р.». Его приговор. Дальше он даже читать не стал. Строчки слились в одно чёрное пятно. Лист мелко задрожал в его руках. — Блядь, — просипел он. Всё кончено. Джулия нахмурилась так, словно худшие её опасения подтвердились. На её лице промелькнуло что-то похожее на брезгливость. — Так ты торчишь, Джей? Это правда? — Кто ещё об этом знает? Страх сковал горло. — Ответь мне, Джейсон! Не нужно игнорировать и делать вид, что ты не услышал мой вопрос. Ты употребляешь наркотики? — красные напомаженные губы сжались, вытянувшись в тонкую линию. Джулия была в ярости. Праведной ярости. Он видел это. Помнил этот взгляд. — Уже нет, — с трудом цедил он каждое слово. Рад бы и молчать, но сейчас на кону была вся его новая, выстраданная жизнь. Джулия немного расслабилась. Её плечи опустились. Она молчала в ожидании объяснений. — Я завязал тогда в Уэверли, ну ты и сама читала эту писанину дока. Если веришь в чудеса. — Боже, Джейсон, как ты… — она покачала головой. Сердилась. Или жалела? Отвела взгляд, но он всё равно заметил, что её глаза начали блестеть. Секунда-другая — и Джулс взяла себя в руки. Надела маску доктора Суоффорд. — Как тебя вообще угораздило влезть в такое дерьмо? Ты же был… другим. Ты хоть понимаешь, что тебе грозит за такое… тут, в армии? Позор. Увольнение. Возможно, тюрьма. — Нет, Джулс, я ничего, блядь, не понимаю. Я же тупой кретин, — горечь и сарказм, теперь он выходил из себя. Снова ебучее дежавю, колкости от Джулс и её излюбленное — констатация очевидного. Надо было взять себя в руки. Слишком много сейчас зависело от её решения. Она держала его судьбу в своих руках. — В Пэрис-Айленде прокатило, — он успокоился, но голос всё равно подрагивал от волнения. — Эти бумажки так нигде и не всплыли, я расслабился. Думать забыл о том времени. Пиздел. Наглая ложь. Он часто вспоминал Уэверли. Это место стало его якорем и его проклятием. Реабилитационный центр словно напоминал ему о том, что из любой задницы есть выход, какой бы глубокой она ни казалась. Но и о том, как легко снова упасть. — Просто офицеров всегда проверяют тщательнее, — коротко бросила она. Перед ним снова была доктор Суоффорд, а не Джулс, которой есть дело до ушлёпка-бывшего и его трагической судьбы. Тон её голоса стал деловым, даже немного пафосным. Словно мстила ему за прошлое. — Тебе повезло, что эта бумага попала ко мне и… расслабься, Колчек. Видела её только я. Ну и, может быть, человек, который делал запрос на тебя. Надеюсь, это не дойдёт до командования. — Блядь… меня вышвырнут теперь, да? Как ненужный мусор. Джулия на секунду замолчала, постучала кончиками пальцев по столу. Взвесила что-то на своих внутренних весах. — Я исправлю кое-что в этой бумаге. Дату рождения или… что-нибудь. Скажу, что прислали ошибочно, но вот все необходимые анализы, которые должны подтвердить, что ты чист, мы возьмём. — Это, мягко говоря, незаконно, — хмыкнул Джейсон. Удивление смешалось с недоверием. — Зачем тебе это? — Считай, что я так извиняюсь за прошлое. Или просто хочу закрыть этот гештальт. А теперь снимай китель. Кровь как переносишь? Она поднялась. Отошла к небольшому стеклянному столику и начала готовить инструмент. Лицо её не отражало никаких эмоций. Снова маска. — Я морской пехотинец, — протянул он лениво, бравируя. — Хлопался бы в обморок от вида крови, служил бы на флоте. Тупо шутил, чтобы казаться крутым, а на самом деле — до усрачки боялся, что правда о его наркоманском прошлом всплывёт и его выпрут нахер из армии. Конец всему. А дальше… дальше он вернётся на самое дно жизни, а может быть, и ещё ниже с учётом всех обстоятельств. Джулия ничего не ответила. Молча делала свою работу, и несколько склянок скоро наполнились тёмной кровью Джейсона. Обработала рану. Наложила повязку. Что-то сверила в бумагах и на пробирках. Движения чёткие, профессиональные. — Ну вот и всё. Можешь быть свободен. В штаб я доложу об ошибке, как только получу результаты твоих проб. Так что можешь ни о чём не переживать, если, конечно, ты мне не солгал и всё это действительно в прошлом. Я буду следить за тобой, Колчек. Она усмехнулась, немного дерзко. Взгляд холодных глаз. — Джулс, я… спасибо… — ему хотелось отблагодарить её, протянуть руку, всё же они не чужие друг другу люди. Или уже чужие? Он сделал неловкий шаг навстречу. — Просто уходи, не надо, — Джулия отступила. Осторожно. Словно боялась его. Сжала в руках планшет. — Я… я чувствовала себя виноватой все эти годы, и… теперь, кажется, всё. Вроде как. Прощай, Джейсон. И больше не попадайся мне на глаза. Он с удивлением заметил, что с наброска на него смотрела незнакомая Джулс Митчелл — взрослая, холодная, чужая. Мысли неизбежно возвращались к событиям этого утра. Эта встреча с прошлым, с той, кого он презирал и кто теперь держал его судьбу в руках. Ощущение грязи, собственной неполноценности, липкое, тошнотворное. Он захлопнул тетрадь резче, чем хотел. Рука сама потянулась к карману, где лежала мятая пачка сигарет — подарок от кого-то из взвода, он даже не помнил от кого. Не курить. Это было частью сделки с собой, с Богом, с Джоном. Но сейчас… сейчас хотелось хоть чем-то заполнить эту едкую пустоту внутри. Сделать вдох, который не обжигает виной. — Я не помешаю? Голос — женский, незнакомый, но почему-то лишённый той фальши, которую он привык слышать от женщин из той жизни, — заставил его вздрогнуть. Резко поднять голову. Машинально он спрятал тетрадь под бедро. Старый рефлекс — скрыть, спрятать. Не показывать. Рядом с лавкой стояла она. Блондинка из медотделения. Та, что провалила отбор. С ногой в лангете и на костылях. Выглядела уставшей, но глаза — серые, ясные — смотрели прямо, без заискивания или кокетства. Другая. Совсем не похожа на тех, кого он знал. И от этого внутри что-то тревожно сжималось. Что ей нужно? — Нет, — голос его был сухим, почти враждебным. Защитная стена поднялась сама собой. Быстрее, чем он успел подумать. Она чуть кивнула. Не обиделась? Или просто не показала? Устроилась на другом конце лавки, опёрла костыли рядом. Достала пачку Marlboro. Щелчок зажигалки. Лёгкий запах табака смешался с запахом антисептика. Тишина между ними казалась неуместной, но и говорить было не о чем. Джейсону стало неловко. Хотелось встать и уйти, но куда? Возвращаться на лекцию к Уоррену — как снова в ту клетку, из которой он только что мысленно выбрался. Он наблюдал за ней исподлобья — как она курила. Спокойно, без показухи. Просто курила. Не стреляла глазками, не пыталась завязать разговор. И это раздражало ещё больше. Она не играла по его правилам. Она вообще, кажется, не играла. — Будешь? — она вдруг протянула ему открытую пачку. Просто жест. Без подтекста. Его пробрал смех — нервный, злой. Она предлагала ему сигарету. После того как он год выскребал из себя тягу ко всему, что горит или нюхается. Ирония судьбы? Проверка? Хотелось съязвить, рявкнуть, что он, блядь, не курит и ей не советует. Но что-то в её спокойном, прямом взгляде мешало. Он видел там не вызов, а… просто предложение. Без двойного дна. — Давай, — голос его прозвучал хрипло. Сам удивился, что согласился. Пальцы его слегка дрожали, когда он брал сигарету. Чиркнул своей зажигалкой — пламя на мгновение осветило её лицо, прямой нос, россыпь едва заметных веснушек. Первая затяжка — и лёгкие разодрал кашель. Сильный, до слёз. Едкий дым обжёг горло. Чёрт. Как в первый раз. Он почувствовал себя идиотом. Она не засмеялась. В её глазах — лишь тень понимающей усмешки. — Эй, потише, герой. Забыл, как это делается? — Почти, — выдавил он сквозь кашель, чувствуя, как краснеют уши. — Знакомое чувство, — она сделала затяжку, посмотрела куда-то вдаль, на плац. — Попробуй не так глубоко сначала… Вот так. Лучше? Он кивнул, нехотя признавая, что да. Её спокойствие, её отсутствие осуждения немного ослабили его броню. Но расслабляться было нельзя. — Многих ты так… подбадриваешь? — вырвалось у него, снова колкость, попытка вернуть контроль. — Никого, — она посмотрела на него прямо, и теперь в её глазах было удивление. — Это не моя работа — подбадривать. Просто вспомнила, как сама начинала. Нервы, знаешь ли. После полицейской академии. Коп? Джейсон внутренне замер. Вот те на. Она коп. Не просто девчонка со сломанной ногой. Это многое объясняло. И её взгляд, и прямоту, и… это странное ощущение, что она видит его насквозь. Это пугало ещё сильнее. Копы — они всегда видели в нём только грязь, проблемы. — Ты коп? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но любопытство прорвалось. — А здесь как? Её лицо на миг омрачилось. Она снова отвела взгляд, кивнула на ногу в гипсе. — Должна была стать офицером морской пехоты, но… завалила отбор. Травма. На «квигли». Глупо вышло. — Горечь в голосе была неподдельной. Она не жаловалась, просто констатировала факт. — Дерьмо случается, — стандартная армейская фраза. Банально, но что ещё сказать? Утешать он не умел. Снова тишина. Но уже не такая напряжённая. Она докурила, затушила сигарету о край урны. — Кстати, — она повернулась к нему, и снова этот прямой, обезоруживающий взгляд. — Ханна Купер. А теперь… даже не знаю. Что-то вроде «переводчик специальной миссии». — В голосе ирония, но без злости. Она протянула руку. Её ладонь — небольшая, крепкая, с мозолями, без маникюра. Он заколебался. Простое рукопожатие. Но для него — опасно близко. Как будто этим касанием она смогла бы заглянуть внутрь, увидеть всё то дерьмо, что он прятал. Но не пожать руку сейчас — значило бы выглядеть ещё большим мудаком. Он протянул свою. Её пальцы были тёплыми, пожатие уверенным. Неожиданное ощущение. Человеческое. Настоящее. — Что, молчишь? Имени своего стесняешься? — В её голосе насмешка, но лёгкая, беззлобная. Она снова его поддела. — Джейсон, — выдохнул он. — Колчек. Джейсон Колчек. — Будем знакомы, Джейсон Колчек, — она легко улыбнулась. Улыбка преобразила её лицо, сделала его… открытым. Светлым. И от этого света ему снова стало не по себе. Захотелось отшатнуться, спрятаться в привычную тень. Он резко отнял руку. Слишком быстро? Она заметила это. Её улыбка чуть померкла. Она начала подниматься, опираясь на костыли. Снова эта неуклюжесть раненого зверя. Он видел её борьбу с непослушным телом, и внутри что-то кольнуло — вина? Сочувствие? Он сам не знал. — Чёрт, да погоди ты, — вырвалось у него грубовато. Он хотел помочь, но вышло снова не так. Она замерла, посмотрела на него с вопросом. — Упадёшь ведь. Вот… палки твои. Он подобрал упавший костыль, протянул ей. Их пальцы снова соприкоснулись. Мимолётный разряд тока. — Спасибо, — она взяла костыль, её щёки слегка порозовели. Она выглядела смущённой. Уязвимой. И это тоже… тронуло его против воли. — Провожу, — слова слетели с губ раньше, чем он успел подумать. Какого хера? Он же собирался держать дистанцию. — Если не трудно… — она кивнула, явно удивлённая. — Второй этаж. Медики у нас с юмором. Заботятся, чтобы лишний раз не бегала. — Ага, а заодно шею себе сломала на лестнице, — он усмехнулся, и она ответила ему уже более уверенной улыбкой. Кажется, лёд всё-таки тронулся. Совсем немного. Они шли медленно. Она на костылях, он — рядом, неловко, не зная, как себя вести. Разговор не клеился, но тишина уже не была враждебной. Просто… тишина. У двери её палаты он остановился. — Ну… спасибо тебе ещё раз, Джейсон Колчек, — она снова улыбнулась, и эта улыбка показалась ему невероятно тёплой в стерильной белизне госпиталя. — За компанию. И за то, что проводил. Он кивнул, чувствуя себя полным идиотом. Не зная, что сказать. Развернулся и быстро ушёл, почти убежал. Оставляя её стоять у двери. И чувствуя её взгляд на своей спине. Зацепила. Блядь, она его зацепила. И это пугало больше всего остального.