из праха

Свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

Евангелие от Иоанна 1:5

Неделю спустя Вечер принес лишь иллюзию прохлады. Воздух был тяжелым, застоявшимся, пропитанным едким запахом гари и пыли — наследием дневной вылазки на окраины. Густая, давящая усталость лежала на плечах всего отряда. Они вернулись молчаливыми, злыми, каждый ушедший в себя. Джейсон механически ковырял вилкой в подносе — безвкусная, склизкая тушенка с таким же пресным рисом. Еда застревала в горле. Он сидел за дальним столом, вместе с Ником, стараясь не морщиться от ноющей боли в левом плече. Рука заживала медленно, постоянно напоминая о том дне, о ее руках на его ране… Он подавил это воспоминание. Его взгляд беспокойно скользил по галдящей, пропотевшей толпе в столовой. Искал ее. Купер. Весь день ее не было видно. Снова с Кинг, по уши в бумагах. Ему было не по себе от этой мысли — она там, взаперти, с «Альфа-сукой», пока они… Чем они занимались сегодня? Почти попали под минометный обстрел. Он стиснул челюсти. Вот она. Вошла. Замерла на пороге, щурясь от тусклого света ламп после уличной темноты. Уставшая. Такая же, как и все они. Но на ее лице усталость выглядела иначе — не озлобленной, а какой-то тихой, глубокой. Круги под глазами казались темнее обычного. Она взяла поднос, медленно оглядела забитое помещение. Ее взгляд — она тоже искала? — нашел его. Секунда. Время замедлилось. Только он и она в этом гудящем улье. Он видел ее сомнение, неуверенность — подойти? Не подойти? Он чуть заметно кивнул в сторону пустого стула рядом с Ником. Без слов. Приглашение? Или просто констатация факта, что место свободно? Он сам не знал. Только внутри что-то напряглось в ожидании ее решения. Она колебалась еще мгновение — он видел, как она закусила губу. Потом плечи ее чуть расправились — она приняла решение — и она пошла к их столу. Уверенно, но без прежней легкой походки. Она села напротив. Молча. Поставила поднос. Взяла вилку. Ник, уловив напряжение (или просто решив дать им поговорить?), резко поднялся, буркнув что-то про «пойду дым глотну», и исчез, оставив их одних посреди этого шума. Тишина упала между ними — тяжелая, неловкая. Хуже, чем шум. Ханна смотрела в свою тарелку, медленно перемешивая рис вилкой, словно это было важнейшим делом в ее жизни. Она не поднимала глаз. Он смотрел на нее. На ее опущенные ресницы, темные на фоне бледной кожи. На упрямую складку, пролегшую между бровей. На то, как напряжены ее пальцы, сжимающие вилку. Ему отчаянно захотелось что-то сказать. Простое. «Как день?» «Ты в порядке?» «Кинг не сильно заебала?» Но слова комом стояли в горле. После той ночи в госпитале, после их хрупкой, почти нереальной близости, он не знал, как с ней говорить. Они перешли какую-то черту, но куда пришли — было неясно. Он боялся сделать неверный шаг. Снова спугнуть ее. Снова разрушить это шаткое, неопределенное… что? Перемирие? — Тяжелый день? — ее голос — тихий, без интонаций, прервал его мысли. Она все так же не смотрела на него. — Как обычно, — буркнул он, голос прозвучал резче, чем он хотел. Он заставил себя добавить: — А у тебя? Кинг сильно достает? Она подняла на него глаза. Усталые. Серьезные. Но в самой глубине — тень той самой теплой усмешки, которую он помнил. — Терпимо. — Она чуть пожала плечами. — Бумажная война тоже выматывает. Иногда кажется… слова ранят похлеще пуль. — Пауза. Она смотрела на него внимательно. — Как плечо? Он почти рефлекторно дернул здоровым плечом. — Нормально. — Ложь. Плечо ныло тупой, изматывающей болью. Но признаться в этом ей — показать слабость — он не мог. Не хотел ее жалости. — Вижу, что «нормально», — в голосе проскользнула легкая ирония. Беззлобная. Она знала, что он врет. И не давила. Она отодвинула свой поднос. Еда так и осталась почти нетронутой. Снова посмотрела ему в глаза. Прямо. Беззащитно и смело одновременно. — Может… потом? В патио? — Голос почти шепотом, слова едва различимы в шуме. — Поговорим? Или… просто посидим? В тишине. Удар. Прямо в солнечное сплетение. Его сердце сделало дикий скачок, потом замерло. Она… сама предложила. Увидеться. Поговорить. Просто посидеть. В их патио. Он хотел? Да он ничего так сильно не хотел за последние недели! Но тут же накатил страх. Что он снова облажается. Скажет не то. Сделает не так. Разрушит это хрупкое нечто, что она ему предлагала. Это чувство — неуверенность, страх ошибки — было ему совершенно незнакомо и оттого еще более пугающим. — Посмотрим, — выдавил он, голос охрип, пришлось откашляться. Он спрятался за нейтральностью. — После отбоя. Если тревогу не объявят. Она смотрела на него еще секунду, читая его колебание, его страх. Потом медленно кивнула. Глаза ее на мгновение потеплели, словно она поняла его без слов. А потом она быстро поднялась и почти бесшумно ушла, растворившись в толпе. Он остался сидеть один. Глядя ей вслед. Сердце все еще колотилось, как сумасшедшее. В животе — холодный узел из страха и… надежды? Он увидел, как два морпеха за соседним столом проводили ее похотливыми взглядами. Привычная волна темной ревности обожгла его. Он нахмурился, с силой воткнул вилку в остывшую тушенку. Есть уже не хотелось. Вечер того же дня Он сказал «посмотрим». Неопределенно. Но она прочитала в его взгляде другое — надежду, смешанную со страхом. В тот вечер не получилось. Его и Ника срочно вызвали на какой-то ночной рейд. Ханна просидела в их патио одна около часа, вслушиваясь в звуки ночной базы, в гул далеких взрывов, чувствуя, как холодная тревога снова сжимает сердце. Он не пришел. Она ушла спать, злая на него, на войну, на эту хрупкую надежду, которая оказалась такой обманчивой. Но несколько дней спустя, после очередного изматывающего дня, когда нервы были натянуты до предела, а слова казались бесполезными и пустыми, он нашел ее здесь снова. Сам. Молча сел неподалеку. Не извинялся. Ничего не объяснял. Просто сел. И она… поняла. Что это — его способ сказать «я здесь». Его способ сдержать обещание, пусть и запоздало. И она осталась. Теперь это стало их ритуалом. Негласным. Тихим убежищем от войны. Когда выдавался редкий свободный вечер, они встречались здесь, в этом разрушенном патио, под огромной, белой луной. Тени лежали густо, скрывая их от посторонних глаз. Они сидели на прохладных каменных плитах, прислонившись спиной к уцелевшей мозаичной стене. Не всегда рядом. Иногда — сохраняя дистанцию. Но вместе. Между ними — тишина. Не неловкая, как вначале, а комфортная, наполненная невысказанным пониманием. Только стрекот цикад да ровный гул генераторов где-то вдалеке. Она читала. Потрепанный детектив Агаты Кристи, найденный в вещах погибшей Сары. Свет крошечного фонарика выхватывал из темноты ее сосредоточенное лицо, складку между бровей, то, как она неосознанно кусает нижнюю губу. Пыталась сбежать в другую реальность. Подальше от этой. Он рисовал. Его вечная тетрадь на коленях. Карандаш шуршал по бумаге — единственный звук, который он издавал. Он рисовал ее. Снова. Украдкой, пока она читала. Пытался поймать линию ее шеи, то, как лунный свет серебрит ее волосы, выражение ее лица — смесь усталости и отрешенности. Рисование успокаивало. Помогало сосредоточиться. Помогало не думать о том, что будет завтра. Помогало просто видеть ее. — О чем книга? — спросил он тихо, голос прозвучал неожиданно громко в ночной тиши. Он сам нарушил их молчаливое согласие. Просто… захотелось услышать ее голос. Настоящий, не из рации. Она подняла голову от книги, чуть удивленно. Потом улыбнулась. Устало, но тепло. — Детектив. Старушка Агата. Пуаро. Отвлекает. — Она закрыла книгу, положила ее на плиты рядом. — Агата Кристи… — он тихо хмыкнул, вспоминая. — Моя мама ее любила. Слово вылетело само. Он редко, почти никогда, не говорил о ней. Особенно здесь. Особенно… с ней. Он почувствовал, как напрягся, ожидая ее реакции. Она не спросила. Не стала лезть в душу. Просто посмотрела на него внимательно, глаза ее в лунном свете казались очень глубокими. Она ждала. Давала ему пространство. Он помолчал, глядя на свои руки, на карандаш. Потом добавил глухо, голос чуть дрогнул: — Она тоже… любила загадки. Искать ответы, скрытые в тайнах прошлого. Артефакты всякие. Как твой отец. Ты… рассказывала мне тогда. Он удивился, что помнит тот их первый, колючий разговор. Помнит ее слова. Она тихо кивнула. Тепло разлилось в ее глазах. Он увидел это. — Да… — она вздохнула, взгляд ее устремился к звездам. — Иногда мне кажется, что я здесь… ищу то же самое. Ответы. В руинах чужой войны. В чужих, непонятных словах, которые перевожу. — Нашла? — вопрос вырвался сам собой. Ему действительно было интересно. — Пока нет, — она невесело усмехнулась, закрывая книгу. — Только больше вопросов. Голова пухнет. — Она повернулась к нему, лунный свет упал на ее лицо. Взгляд прямой, ищущий. — А ты? Что ты ищешь здесь, Джейсон? Его имя. Из ее уст. Теперь это не резало слух непривычной интимностью, как в первые дни после госпиталя. Он почти привык, что она иногда называет его так — здесь, в их патио, когда они одни. Но каждый раз это имя, произнесенное ее голосом, отзывалось внутри чем-то особенным. Теплом? Доверием? Ощущением, что она видит его, а не лейтенанта Колчека. И сейчас этот прямой вопрос — не дежурный, не праздный — заставил его снова почувствовать себя уязвимым. Он отвел взгляд, уставился на линии карандаша в своей тетради. Ее профиль. Что он искал?.. Ответ был простым и невыносимым. Раньше — смерть. Пулю с его именем. Искупление. А теперь… теперь он цеплялся за жизнь. Из-за нее. Из-за этого тепла, которое он чувствовал, когда она была рядом. Из-за мысли о том, чтобы снова увидеть ее улыбку, услышать ее голос, прикоснуться к ней. Это было похоже на чертову зависимость, только другую. Не разрушающую, а… дающую силы? Как это вообще возможно? Признаться в этом? Сказать ей, что она перевернула весь его гребаный мир, сломала его план на достойную смерть? Нет. Он не мог. Это было слишком… много. Слишком опасно. — Пытаюсь не сдохнуть, Купер, — пробормотал он, выбирая самый простой, самый армейский ответ. Голос прозвучал глухо, почти безразлично. Он снова спрятался за привычной фамилией. Тишина. Она упала между ними после его слов — тяжелая, звенящая, наполненная всем тем, что он не сказал. Он чувствовал ее взгляд на себе кожей. Даже не глядя, знал — она смотрит. И она не поверила его увертке про «не сдохнуть». Он видел это в ее глазах, когда они встретились на мгновение перед тем, как он отвернулся. Она ждала большего. Настоящего. Кусочка его души, который он так отчаянно прятал. А он… он не смог. Снова. Стена оказалась крепче. Или страх сильнее. Может быть, он никогда не сможет? Мысль была холодной, как лезвие ножа. А потом — ее рука. Он не видел движения, только ощутил. Легкое, почти невесомое касание поверх его ладони, сжимающей карандаш на тетради. Ее пальцы — прохладные от ночного воздуха, но живые. Уверенные. Это было не просто прикосновение. Это был ответ. На его молчание. На его страх. Он замер. Всем телом. Дыхание застряло в груди. Волна жара — внезапная, обжигающая — прошла от точки их соприкосновения вверх по руке, к плечу, к сердцу. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Не шелохнулся. Словно боялся спугнуть это ощущение. Боялся, что она уберет руку, поняв, что ошиблась, что он — безнадежен. Он медленно опустил взгляд на их руки. Его — грубая, в мозолях, со шрамами, испачканная графитом. Ее — тонкая, но сильная, с несколькими мелкими царапинами. Странное, нелепое сплетение под холодным светом луны. Нереальное. И в то же время — единственное реальное в этом безумном мире. Правильное. До боли в груди. Так должно быть? Он заставил себя поднять глаза на нее. Встретиться с ее взглядом. Он ожидал увидеть — что? Сочувствие? Жалость? (Он ненавидел жалость). Разочарование? Но ничего этого не было. Ее глаза — серые, глубокие, как вечерняя река — смотрели спокойно, прямо. В них не было ответа на его невысказанные вопросы. В них было понимание. Тихое, глубокое, бездонное. Словно она услышала все — его страх, его вину, его отчаянное желание жить и его парализующий страх перед этим желанием. Словно она видела его насквозь — и не ужаснулась. — Ты не один в этом, — ее голос — шепот, едва слышный над стрекотом цикад. Но он прозвучал оглушительно в его голове. Не утешение. Не банальная фраза поддержки. Констатация факта. Простое, но сокрушительное в своей простоте утверждение. Ты. Не. Один. И в этот момент, под этим огромным, чужим, равнодушным небом, посреди руин и смерти, он впервые — по-настоящему, не обманывая себя — поверил. Не в Бога. Не в искупление. А в это. В то, что он, возможно, не абсолютно один в своей непроглядной темноте. Что есть она. Рядом. Ее теплая рука на его руке. Ее глаза, в которых нет осуждения. Она видит. И она здесь. Не отворачивается. Не уходит. От этой простой, невероятной мысли стало чуть легче дышать. Словно камень, давивший на грудь годами, немного сдвинулся. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы впустить глоток воздуха. Он посмотрел на нее, на ее руку, все еще лежащую на его руке. На ее спокойное, но уставшее лицо в лунном свете. Благодарность — тихая, глубокая — поднялась изнутри. Он хотел сказать что-то. Но не знал что. Слова казались неуместными, недостаточными. Она словно почувствовала его смятение. Чуть заметно улыбнулась уголками губ и мягко убрала свою руку. Не отстраняясь совсем, просто возвращая ему его пространство. Жест деликатный, понимающий. Она не давила, не требовала ответных откровений. Просто была рядом. Вдалеке снова глухо ухнул миномет. Или артиллерия. Звук разорвал хрупкую тишину их патио. Напоминание. О том, где они. Что их ждет. Реальность снова вломилась в их маленький островок покоя. Он увидел, как она вздрогнула. Как ее плечи снова напряглись. Как тень страха — не за себя, он почти не сомневался, — промелькнула в ее глазах. И его собственное хрупкое равновесие рухнуло. Тепло, которое он почувствовал мгновение назад, сменилось ледяным уколом страха. Она здесь. Уязвимая. Под этим небом, которое могло в любую секунду обрушиться на них огнем. Ее жизнь — такая же хрупкая, как этот миг покоя. И его собственная решимость — та, что он обрел сегодня днем, после тяжелого разговора с Кинг и тем црушником, Эриком, — стала тверже камня. Да, он уже решил. Он уже сделал это. «Переводчик на этой фазе не требуется, лейтенант. Сержант Купер обеспечит связь из Кэмп-Слэйер» — слова Эрика все еще звенели в ушах. Кинг согласилась, хоть и не без своей обычной усмешки. Ханна останется здесь. В безопасности. Он уже добился этого. Ценой уступок? Угодничества перед этим «карандашником»? Плевать. Главное — она не пойдет туда, в это пекло. Знал, что врет ей. Своим молчанием. Своим присутствием здесь. Он должен был бы сказать ей сейчас. Или просто уйти. Но не мог. Потребность в ее тепле, в этом украденном моменте покоя была слишком сильна. Эгоистична. Он подался вперед. Не думая. Подчиняясь только этому острому желанию — коснуться ее еще раз. Запомнить. Он осторожно взял ее лицо в ладони. Ее кожа — прохладная, гладкая. Она вздрогнула, посмотрела на него удивленно, вопросительно. Сердце ее забилось быстрее — он почувствовал это кончиками пальцев на ее шее. Он заглянул ей в глаза, пытаясь без слов передать все — свое сожаление, свою благодарность, свой страх за нее, свою… эту чертову, неправильную, невозможную нежность. И поцеловал. Не так, как в Кувейте — не голодно, не яростно. И не так, как утром в госпитале — не робко, не неуверенно. Этот поцелуй был глубоким, медленным, полным горечи и прощания. Он вложил в него все, что не мог сказать: «Прости. Прости, что я такой. Прости, что не могу иначе. Прости, что солгал. Береги себя. Пожалуйста, будь жива». Он чувствовал, как она отвечает — сначала удивленно, потом — с полной, безоглядной отдачей, словно тоже понимала, что этот момент — особенный, возможно, последний. Он отстранился медленно, их дыхание смешалось в ночном воздухе. Посмотрел ей в глаза. — Джейсон… что… — прошептала она, голос дрогнул. Он прижал палец к ее губам. — Тшш… — Он не мог объяснить. Не хотел лгать еще больше. — Поздно уже, Купер. Иди спать. Тебе нужно отдохнуть. Его голос был тихим, но твердым. Приказ под маской заботы. Он отпустил ее лицо, отвел взгляд, боясь увидеть в ее глазах понимание его лжи. Она смотрела на него еще мгновение — растерянно, с болью во взгляде. Она не поняла до конца, но почувствовала — что-то не так. Что-то окончательное было в его тоне, в его глазах. Она молча кивнула. Медленно поднялась. Постояла секунду, словно давая ему последний шанс. Он смотрел на свои ботинки. Она тихо развернулась и ушла, ее силуэт растаял во тьме. Он остался сидеть один. Привкус ее губ смешивался с горечью его лжи и вкусом пепла от сигареты, которую он тут же закурил. Тяжесть легла на плечи. Он защитил ее. Как умел. Но цена этой защиты — снова стена между ними. И завтрашний ад, когда она узнает правду. Он закрыл глаза. Господи, дай мне сил… или забери меня уже наконец.