Часть 1
23 февраля 2022 г., 20:04
Кэйа никогда не вступал в конфликт самостоятельно. Ни в жизнь! Он всегда был исключительно вежлив, иногда шутил. И, разумеется, был суров с теми, кто нарушал закон — умные люди его писали не для того, чтобы на их территории вдруг начинали воровать или убивать…
Помешивая лёд в стакане, Альберих понял, что его размышления отклонились от темы. Конфликт. Кэйа, разве что, мог кого-то разозлить, и вот тогда оказывался вовлечённым (по чистой, разумеется, случайности).
Недовольный красноволосый бармен поглядывает на него, мысленно шлёт куда подальше, да вот за стол капитана кавалерии даже не подойдёт. Гордый волк, чтоб его. Наверняка оскалит клыки, стоит подойти и попросить ещё налить. Кэйа вздохнул — вот бы Розария могла быть сейчас здесь! Но нет, снова её заметили курящей на крыше собора и заставили грехи отмаливать.
Перед кем? Неужели перед Барбатосом? Но разве Архонт не должен только радоваться, что она освободилась, что она вообще жива? Грехом считается само то, что она посмела жить с разбойниками и позволять им с собой делать, что вздумается…
В любом случае, в соборе досконально не знали ситуацию, да и Альберих лишь со слов Розарии (монотонных, несущих спокойствие) знает. А эта девушка не из тех, кто станет распространяться и всеми силами прощение вымаливать. Она промолчит и пожмёт плечами.
Кэйа иногда хотел бы быть таким же.
— Таверна закрывается, — в ответ на голос Дилюка послышался нестройный хор недовольных голосов. Нимрод и вовсе на пару с бутылкой пошёл к стойке — вымаливать ещё часик. Или хотя бы ещё бутылку, чтобы унести домой.
Рагнвиндр, как всегда, непрошибаем. Чарльз точно такой же — если и позволит засидеться, то только капитану кавалерии. Дилюк же ему не только не даст остаться в таверне — взашей гнать будет, не говоря ни слова. Или отпуская комментарии язвительные и осуждающие.
Предпочтительнее будет думать, что он так волнуется. Всё же решившись попытать удачу (в чём?), Кэйа сел у самой стойки, улыбаясь. Будто не при его шагах всё в «Доле ангелов» смолкло и обратило на него внимание. Кэйа закинул ногу на ногу и доверительно так на стойку оперся, чтобы ближе к бармену находиться.
— Вы мне и слова сегодня не сказали, мастер Дилюк, — на грани интонации флирта. Бард давно ушёл — какой музыке быть так поздно? Нимрод теперь помалкивал, изредка поглядывая в их сторону. Это шоу? Цирк? Кэйа не знал, и очень хотел бы вывести «мастера» из равновесия. Кто знает, когда ещё они увидятся?
— Таверна закрывается, — всё с той же интонацией бросил Дилюк. Он взял стакан — протирает старательно, слишком яростно, а даже брови не нахмурил. Улыбка Альбериха стала шире. За ним открылась дверь и послышался топот многих шагов, кто-то равнодушно оставил монеты на стойке. Действительно — зачем вмешиваться в чужие отношения? Посетители покинули таверну, а Кэйя остался, поигрывая пальцами по столешнице. — Почему ты ещё здесь?
— Я не допил бутылку, хотя оплатил её.
— Просто забери и иди по делам. Или тебе в Ордо Фавониус совсем заняться нечем? — о да, вот здесь у Рагнвиндра, как всегда, пробелы. Не зная, на что ещё нажать, он попрекает работой.
— Ты слишком уж злой. Это не разговор бармена и посетителя, всего лишь… рыцаря и аристократа. Что тебя беспокоит насчёт моей работы? Может, у тебя есть какие-то жалобы? Так и быть, оставлю за тебя заявку в штаб.
Рагнвиндр смотрит неожиданно серьёзно, но тут же кривится в отвращении, глядя, как Альберих прямо из бутылки хлещет вино. Ножом по душе Дилюка и душащими руками по его гордости. Может, в любой другой обстановке у них получилось бы нормально поговорить (нет), но скоро из рук Кэйи валится даже бутылка.
Дилюк не из тех, кто донесет пьяного названного брата до дома. Он даст пару пощёчин, оскалится раздражённо (как Кэйа предсказывал!) и всё-таки поднимет того, нырнет под руку и потащит на третий этаж к каморке с кроватью. Лестница и пьяная туша — что может быть лучше.
— Мастер Дилюк, — Кэйа проснулся не вовремя, но он всё не вовремя делает, он даже не в то время родился. Не льнет, конечно — Рагнвиндр бы как-то ещё это принял! Рыцарь смеётся будто над Дилюком, и точно, — а ты думал, что только один ты занимаешься поиском пропавших детей? Иногда молчаливые бар… — Кэйа икнул. Они почти добрались до третьего этажа, — …мены такие милые и наивные.
— Вы ничего не делаете.
— Всех детей, что ходят без родителей, охраняют. Даже тех, что постоянно играют на границе с озером… Или ох, это было море… В общем, там рыцарь стоит, такой… ответственный! Всё работает.
Дилюк не об этом говорил, он говорил не об охране оставшихся, а о поиске пропавших, но Кэйа икал, и это было слишком противно, чтобы дальше с ним болтать. Рагнвиндр скинул на кровать его тело.
— Ай! Дорогой Дилюк, мог быть и поаккуратнее. Ах, какая знакомая кровать, — несмотря на заплетающийся язык, братец говорил слишком уж свободно.
Дилюк уйдёт сейчас, хлопнет дверью и уедет на винокурню, а утром Кэйа сам уйдёт и ещё долго с этим сгустком разочарования не увидится. Неприятно.
— Ты рыцарям ничего не прощаешь? Пожалей бедную Джинн, — подняться хочется до жути, и Дилюк замечает его неловкие попытки, что не увенчались успехом. Смотрит с презрением.
Кэйа для него мёртв, похоронен вместе с Крепусом, и от этого факта Альберих забывает, что никогда не вступает в конфликт и только доводит. Ухитрившись подняться, он замахивается для удара и бьёт в стену с ужасающей силой и скоростью. С пустым лицом.
Дилюк тоже замахивается. Только Дилюк не пьян, лишь устал слегка, а кулак у него тяжёлый. Жар убивает, вместо того чтобы просто боль принести, и Кэйа вцепился в жилетку бармена-брата-ублюдка руками и губами в чужие губы.
Кто же знал, что после поцелуя Кэйю вырвет куда-то на пол, а Дилюк хлопнет-таки дверью.
Они встретятся снова (и снова, и снова) — город маленький. Может, Кэйа специально старается чаще его видеть и всё больше не держит за зубами язык — на чужое спокойствие капает-капает-капает. А Дилюк, чтоб его, не срывается.
Завидный жених, что так и остался в далёком прошлом! Ох, напиваясь, Альберих иногда заводит разговор об этом.
— Неужели в старом доме больше не будет вечеров?
— На это нет времени, — выдыхает Рагнвиндр спокойно неожиданно. Слишком спокойно — все искры эмоций, что Кэйа из него выжимал, пропали будто. Неужели этот глупец никогда больше не сорвётся на него? — Работы, если ты не знал, у меня много. Даже когда ты предаёшься пьянкам, я работаю.
— Бедный. Но ведь, работы, как ты сказал, много. Человеческий век короток, разве не нужен наследник? Пока ты не выжил из ума, стоит обучить его вести дела на винокурне.
Но больше Альбериху не отвечают. Рагнвиндр мог бы обратить внимание хотя бы на Донну и развеять её симпатии, но даже на это у него «времени нет»! А про наследника к слову пришлось, лишь намёк, что Дилюк одинок до сих пор. Всё на себе тащит самоотверженно! И не может, на самом деле, не хочет, просто не признается. Если Кэйа замёрзнет от жизни и скуки, то названный брат сгорит по-глупому.
И Кэйа улыбнётся странно, отчаиваясь. Дилюк его (не)ненавидит и не хочет поговорить даже, обижается до смерти. Можно возненавидеть его за это в ответ.
— Ещё раз придёшь в таверну вместо того, чтобы заниматься своими делами, я брошу тебе вызов. Не возвращайся сюда, — хотелось бы, чтоб чужие холодные слова оказались беспокойством и заботой, но, на деле, лицо Кэйи вызывает у Дилюка тоску, ерошит совесть и почти заставляет скривиться. Альберих спокойно может напиваться в «Кошкином хвосте», если захочет.
Дилюк со всеми — милый и обходительный, иногда немного чопорный, но с Кэйей он как струна натянутая, да всё норовит сделать лицо поугрюмей.
Кэйа со всеми такой же, как с Дилюком, но Рагнвиндра и это из себя выводит.
Кажется, действительно пора уйти, чтобы не отхватить за свое поведение. Альберих улыбнулся, спокойно выпивая ещё вина, игнорируя. Если у Дилюка правда получится его прогнать, то шанс наладить отношения будет равняться нулю.
— Ты же это не всерьёз. Люди не должны работать сверхурочно только потому, что тебе так хочется, — выдохнул Кэйа, снова наклоняясь к стойке, кажется, он делал это уже много раз. Ближе. Дилюк отошёл и стал делать коктейль для путешественника — узнаваемо потому, что никто почти здесь безалкогольные напитки не заказывает. — Наш новый почётный рыцарь должен будет сюда прийти?
— Да, у этого напитка бодрящее действие, словно кофе, — ответил Рагнвиндр, не задумываясь, ведь тема показалась ему безобидной. И тут прогадал, замер, скосив на Альбериха взгляд. Откуда он знает, что путешественник возьмёт именно это? Но спрашивать не будет.
И неясно, какого черта вообще Кэйе надо, если у него есть много знакомств предпочтительнее — нет же, именно его всегда доводит, оказываясь в таверне каждый раз, когда Дилюк решает подменить Чарльза.
Слишком часто решает. Кэйа выводит его из равновесия не столько своим присутствием, сколько существованием. Если раньше и хотелось попытаться всё вернуть, что-то сказать о прощении, то сейчас очевидно, что названный брат стал ему чужим. Лишь засмеёт. Снова всё испортит и предаст. Дилюк вновь скосил на него взгляд в резко воспылавшем отвращении, чтобы обнаружить, как наполняющий всё вокруг холодом человек пытается запудрить мозги путешественнику. Благо, тот не поддаётся.
Если бы не Дилюк, не было бы этого холода. Что, если бы глаз бога так и не появился, а ледяные иглы так и не впились бы в тело Рагнвиндра?
Новый владелец винокурни. Убийца члена своей семьи.
Или нет, или просто остались бы на теле Кэйи ожоги и шрамы. Тогда бы уж точно Дилюк не смог смотреть ему в глаза. Сила крио — показатель душевного одиночества, и, по сути, не только Дилюк отрёкся от «брата», но и Кэйа от него.
Верно?
Если Альберих не вернётся в «Долю ангелов» больше, его взаправду можно будет ненавидеть и презирать, а так он под присмотром, ничего с ним страшного не случается, просто иногда этот идиот чудит.
«Чудачеством ты называешь то, как он пьяно цеплялся за твои штаны и смеялся вместо того, чтобы извиняться, как это происходит с другими?»
Кэйа взаправду цеплялся, горло горело от выпивки и желания порыдать горько, не зная зачем, просто чтобы Дилюк поскорее одумался. И вместо рыданий наружу вдруг вышел смех. Кэйа приподнялся, наверх дёрнул руку и почувствовал, что вот сейчас терпение Рагнвиндра и лопнет.
Так и вышло — вечер закончился разбитой скулой и громким криком Кэйи, постановочным, после которого проблемный брат взаправду испугался и оттащил Альбериха к аптечке. Протирая ему «боевую рану» Дилюк понимал, что это бессмысленно. Легче просто отправить в собор к Барбаре, чтобы убрать даже след нападения, но это были ценные мгновения, когда Кэйа не юлил. Вернее, он молчал, хмуро пялясь, и вот перед таким Кэйей Дилюк хотел извиниться. Слова почти сорвались с языка.
Рыцарь оттолкнул его руку, вздохнул, и ушёл, взбесив окончательно.
Они друг друга простили. Они друг друга ненавидят. Они ищут предлоги для встречи, потому что слова никак не могут сорваться с языка. Да и кто должен извиниться первым? Уж точно не Кэйа. Он винит себя во всем только после крайнего опьянения. Уж точно не Дилюк — да, он ошибся, но и Альберих мог найти более подходящее время, а не улыбаться ему в лицо после смерти Крепуса.
А к этой обиде прибавляются новые. На глупые шутки, на провокации, на драки, на то, что они друг друга водят за нос.
— Вижу, вы очень любвеобильны, сэр Кэйа, — хмуро отмечает Дилюк. Без контекста, без разъяснений. Может, он просто видел Альбериха с кем-то танцующим, может, застал за флиртом. Неужели ревнует?
Того, что происходит, не должно быть между ними. Вся их привязанность гибнет, когда после пассивно-агрессивной перепалки или драки они целуются, прижимаются. Никакого от этого облегчения.
Кэйа хотел бы поговорить, а не лобызать Дилюка, но он оставляет отметины и злится-злится-злится, а ведь лицо печальное даже показать нельзя.
«Раз Кэйа хочет…», — и Рагнвиндр, тоже не испытывая облегчения никакого, на чужом теле узоры вырисовывает, а иногда случайно выжигает покраснениями.
«Раз Дилюк так решил…», — и Кэйа знает, что завтра на виду у всех они вновь поругаются, если встретятся.
