Голос

Тусклые мерцающие лампочки слабо освещают замызганный бар, в котором почти нет посетителей. В стакане с паршивым виски плавает шарик льда, создавая странные блики на засаленной барной стойке. Дазай бормочет какой-то тост и по привычке делает движение рукой, чтобы чокнуться с Одасаку, но ему никто не отвечает, и Дазаю требуется несколько секунд, чтобы осознать, что рядом никого нет, а он не в «Люпине» и никогда туда не вернётся. Что Одасаку нет рядом, ни здесь, ни вообще, нет и никогда больше не будет, Одасаку уже три года лежит в сырой земле, а Дазаю пора к этому привыкнуть и с этим смириться, но он не хочет, не хочет и не будет, поэтому он сегодня снова три часа сидел на кладбище и разговаривал с могильным камнем. Дазай залпом выпивает свой стакан и просит повторить. Завтра он опять проспит работу, завтра опять Куникида будет кричать на него, завтра опять остальное агентство будет хихикать в кулачки, но честное слово, какое ему дело, когда внутри у него — зияющая пустота, а работа, и Куникида, и агентство ничего не значат по сравнению с ней. Дазай опрокидывает в себя ещё полстакана и набирает телефонный номер. Слышит длинные гудки. — Ёб твою мать, ты вообще видел, сколько времени?! — раздаётся в трубке яростный вопль. Ну что за глупый вопрос, конечно, он видел. Конечно, видел, потому что в любое другое время суток не позвонил бы даже под дулом пистолета. — Оу, ты что, уже спишь? Прости, я не знал, время-то ещё детское. — Да пошёл ты нахуй, столько лет прошло. Чего тебе? Дазай не знает, «чего ему», Дазай не имеет ни малейшего представления, зачем он вообще позвонил, но от этого голоса на той стороне телефонной линии, этого до боли знакомого голоса, желанного, хоть и ненавистного, на душе становится — совсем капельку — теплее. — Просто. — Блять, ты издеваешься?! Сука, обещаю, я тебя когда-нибудь пристрелю. — Ты обещал это кучу раз. — Ёпта, ну действительно, затянул, в ближайшее время исправлю. — Чуя, я соскучился. Человек на другом конце провода, видимо, шокирован, потому что в трубке несколько секунд висит тишина и раздаётся лишь тяжёлое дыхание. — Чего, блять? — Я соскучился. Дазаю всё равно, что ему скажут в ответ, совершенно, совершенно всё равно, Дазаю хочется просто слышать этот голос в своей трубке, слышать как можно дольше, втягивать, словно табачный дым, эти сладкие звуки. Поддерживать контакт, ощущать хотя бы минимально возможную близость с этим человеком — единственным, к кому Дазай испытывает что-то, кроме чувства ответственности, отвращения или охотничьего азарта. Просто слышать. — Ой, да иди ты нахуй. Ты серьёзно позвонил ради этого в два часа ночи? Заканчивай пить, алкашня, и иди домой, — звучит незлобно, даже как будто немного заботливо. Это приятно. — Может, приедешь? — Чё?! Пошёл нахуй, алкоголик ёбаный! В трубке раздаются убийственно-равнодушные гудки. Дазай медленно допивает свой стакан и теребит кобуру на поясе. Было глупо ожидать чего-то ещё. У сладкого наркотика всегда жестокие последствия, и Дазай снова заказывает виски, ещё виски, сразу два стакана, хочется пить, нажраться в сопли, пока этот самый наркотик не начал его отравлять. Если повезёт, удастся помереть где-нибудь в канаве, если нет, он, по крайней мере, переключится на похмелье и частично забудет о звонке.

***

— Пошёл нахуй, алкоголик ёбаный! — Чуя бросает трубку и переворачивается на другой бок, сжимая руку в кулак и ударяя ею по кровати. Почему эта сволочь не может просто исчезнуть из его жизни, испариться, сделать вид, что их ничего не связывает? Забыть всё, что было, удалить его номер, никогда о нём не вспоминать, — тогда и Чуя справится. В крайнем случае, почему нельзя отключать телефон, когда бухаешь (как это делает сам Чуя каждый раз, опасаясь дать слабину и набрать уже заученный наизусть порядок цифр)? Ничем хорошим это не закончится, подобные психотропы убивают организм, разрушают все клетки нервной системы, взамен даря лишь несколько минут мифического, иллюзорного счастья. Что бы их не связывало, как бы их друг к другу не тянуло, оно того не стоит. Пусть Дазай сейчас в том редком состоянии, когда его даже можно назвать хорошим человеком, — оно того не стоит. Чуя — не поддаётся искушению. Чуя — знает, что потом будет мучаться несколько недель, если не месяцев. Чуя — держит себя в руках. Чуя — сейчас укроется получше одеялом и заснёт. Чуя нашаривает под подушкой телефон и набирает номер. И произносит только короткое: «Приезжай». В квартире стоит умиротворённая тишина, только с улицы доносится лёгкий треск электрощита, пахнет растущим под окнами кипарисом и немного бензином. В такое время суток даже воздух пьянит, дурманит, обнажая самые сокровенные желания, превращая самых крепких людей в сентиментальных романтиков. Чуя лежит на расправленной кровати в домашнем костюме, смотрит в потолок и надеется, что ни один таксист не захочет брать пьяного Дазая, или Дазай забудет дорогу до его дома, или такси разобьётся по дороге, или на Йокогаму упадёт метеорит, или произойдёт ещё хоть что-то, что помешает Дазаю приехать. Он не хочет видеть Дазая, он жалеет, что поддался соблазну, он не знает, кого сейчас ненавидит больше — себя или бывшего напарника, но — он уже позвонил. Раздаётся подозрительно тихий звонок в дверь, Чуя вздрагивает и по привычке берёт пистолет, ощущая такую дрожь, что трясутся руки и подкашиваются колени: они не виделись в такой обстановке года три, если не больше. Он на ватных ногах идёт к двери, открывает замок и направляет дуло пистолета прямо в лицо любимо-ненавистного напарника. Но Дазай смотрит каким-то потеряно-обречённым взглядом, обречённо-радостным, словно сейчас Чуя — его единственное спасение, единственный источник света, единственная соломинка, за которую хватается утопающий. У Чуи от такого взгляда словно пробка образуется в горле, перекрыв поток воздуха, он так и замирает с наведённым оружием, не в силах пошевелиться и совершенно не представляя, что предпринять. Несколько минут они молча и неподвижно смотрят друг другу в глаза: один — озлобленно-ошарашено, второй — всё так же обречённо. Чую всегда поражал диапазон эмоциональных состояний Дазая: от холодного безжалостного убийцы до «натуры с тонкой душевной организацией», от безответственного клоуна до серьёзного и собранного человека. Это жутко раздражало, в первую очередь потому, что Чуя не всегда успевал перестраиваться. — Давно не виделись, коротышка, — наконец говорит Дазай, поджав губы и улыбаясь так натянуто-вымученно, так неправдоподобно искренне, что у Чуи проходит последняя злоба, даже «коротышка» скорее вызывает ностальгию, чем злит. — Чего тебе? — повторяет Чуя свой вопрос, всё ещё не убирая оружие и молясь, чтобы его голос не дрожал. — Просто. — Просто что? Дазай не отвечает, а мягко отводит пистолет в сторону, дёргает Чую на себя и целует. Целует резко, горячо, жадно, тяжело дыша, так, словно наконец-то дорвался, врывается своим языком в рот Чуи и всем своим существом в его сознание, напрочь вытесняя оттуда всё остальное. Чуя знает, что потом будет мучиться несколько месяцев, знает, что уже завтра будет ненавидеть себя за такую слабость, но сейчас это совсем, совсем не важно, сейчас он не может устоять. От Дазая несёт перегаром, но это вовсе не противно, а даже наоборот, слегка заводит и как будто пьянит, Чуя вообще сейчас ощущает себя едва ли трезвее, чем после бутылки хорошего вина. Пистолет, кажется, падает куда-то на ковёр, а Чуя подаётся вперёд, крепко сжимая плечи Дазая и понимая, что он тоже наконец-то дорвался: ему сейчас бесконечно хорошо, а всё остальное не имеет значения. Сейчас важны лишь плечи и шея Дазая, которых Чуя касается ладонями, его губы, которые Чуя ощущает губами, его грудная клетка, к которой Чуя прижимается, и весь Дазай в целом, который здесь, который в кои-то веки рядом, не в мыслях где-то на запретной подкорке сознания, а совсем близко. Чуя полностью растворяется в этой эйфории, ощущая уже новую, счастливую, дрожь в коленях, и чувствует, как Дазай начинает теснить его в сторону кровати. Чуя не против, а очень даже наоборот, поэтому мягко отступает, стараясь прижаться сильнее. Дазай отрывается от него, видимо, собираясь что-то сказать, но Чуя не даёт ему это сделать, притянув обратно, потому что если Дазай откроет рот, скорее всего, скажет какую-нибудь хуйню и всё испортит, а Чуя уже не готов вырываться из мира грёз. В голове бушует пёстрый переливающийся ураган, кожа горит, кровь приливает к низу, и Чуя падает на футон и тянет Дазая за собой, всё ещё не разрывая поцелуй. Дазай рядом, рядом, р-я-д-о-м, и этого уже достаточно, чтобы счастье разлилось от макушки и до кончиков пальцев ног. Чуя быстрым движением сбрасывает с Дазая плащ и запускает руки ему под рубашку, прижимая его к себе, поглаживая бинты и шершавую кожу, упирается согнутой ногой в его пах и медленно тянется руками к ширинке, ощущая жгучий прилив возбуждения, от которого сводит ноги. В этот момент Дазай мягко прерывает поцелуй, вытирает губы о его плечо и хрипло шепчет на ухо: — Воу-воу, коротышка, ты чего это? Никак хочешь? — А нахера тогда ты приехал? — Да просто… Я сейчас, только руки помою. Дазай встаёт и идёт в ванную, и на миг Чую охватывает дикий страх, что он больше не вернётся — с Дазая станется. Но потом вспоминается обречённо-счастливый взгляд в момент встречи, и Чуя с усмешкой и облегчением думает, что Дазаю это всё нужно не меньше, чем ему самому. Что Дазая так же сильно, против воли тянет к Чуе, как Чую к Дазаю, поэтому никуда Дазай не денется, по крайней мере, сейчас, раз уже не смог устоять перед желанием приехать. Чуя немного расслабляется и закрывает лицо руками, чтобы хоть как-то охладить пылающую кожу. Дазай приехал, и приехал потому, что его тоже тянет, потому, что он тоже скучает (он даже открыто это признал), для Дазая это всё тоже имеет значение, причём немалое. От такого осознания по спине Чуи бегут ощутимые мурашки, а где-то под сердцем что-то радостно дрожит, разбрасывая электрические импульсы по всему телу, и этой радости не мешают уже никакие мысли о последствиях: Чуя даже не пытается думать о том, что он сейчас ведёт и чувствует себя, как последний идиот. Дазай вскоре, пошатываясь, возникает около футона и как-то неуклюже падает рядом, опять обдавая запахом алкоголя, на удивление — молча, и тянется за поцелуем, берясь мокрыми руками за шею Чуи и пододвигаясь ближе. Чуя поддаётся, перекатывается, нависая сверху, и снова чувствует этот пёстрый переливающийся ураган и жгучее возбуждение, оно охватывает его полностью, и он уже чисто машинально проводит рукой по перебинтованной груди под рубашкой, расстёгивает ширинку, опускает руку ниже, и целует, целует, целует… Чуя шумно выдыхает, дёрнувшись последний раз, и падает на футон, отбросив завязанный презерватив, дыша сбивчиво и тяжело, не обнимая Дазая, только оставив руку на его талии. Перед глазами всё плывёт, а в голове стоит какая-то тёплая вязкость, перекрывая доступ даже самым пустяковым мыслям и погружая в приятный полусон. Дазай рядом, отвернувшись, как-то напряжённо сопит. Ну и ладно, пусть молчит, пусть не смотрит, важно, что он пока ещё здесь, что пока ещё эта ночь не закончилась. Чуя аккуратно поглаживает большим пальцем дазаевское ребро, тихонько любуясь его бледной, почти прозрачной, кожей и размышляя, не слишком ли ванильно будет, если он сейчас поцелует бывшего напарника в шею. А пока он размышляет, тёплая вязкость в голове постепенно начинает рассасываться, и чёрной птицей туда молниеносно влетает мысль, от которой к сердцу подступает холод. — Ты ушёл. Чуя почти отдёргивает свою руку и тянется за одеялом, потому что обнажённое тело резко начинает замерзать. Дазай не поворачивается. Спит, что ли? — Ушёл! — надрывно повторяет Чуя, и в этом возгласе смешиваются бессильная ярость и жгучая обида. — Ты тоже можешь уйти, — всё ещё лёжа к нему спиной, говорит Дазай. Говорит каким-то замогильным леденящим голосом, от которого становится совсем холодно. Да что с ним сегодня такое? — Нет, — говорит Чуя и отворачивается, поплотнее закутавшись в одеяло и бросив Дазаю лежащий у изголовья плед. Почему «нет», Чуя обдумывать не собирается, он даже готов допустить, что сказал это из чистой вредности. Даже если он тоже может уйти, это не снимает с Дазая вины. Дазай не отвечает, но Чуя чувствует, как он ворочается на кровати и затем обдаёт горячим дыханием. Неудивительно, что он молчит, знает, что ему нечего сказать в своё оправдание, да и Чуе это не нужно: что бы он ни сказал, это уже не имеет смысла. Они оказались по разные стороны баррикад, Чуя это (кое-как) принял и ему уже неинтересно, почему так случилось. Чуя чувствует подступающий к горлу ком, когда Дазай придвигается и кладёт руку ему на плечо. Сегодняшняя ночь рано или поздно закончится, и Дазай всё равно уйдёт. Снова уйдёт.

***

Дазай просыпается от свежего солнечного света и от души зевает, чувствуя тяжесть в голове, сухость в горле и дискомфорт в желудке, как и полагается после хорошей дозы алкоголя. Ещё не начиная вспоминать, что же было вчера, переворачивается на спину и небрежно потягивается, разминая ноги и спину, как вдруг упирается локтем во что-то, подозрительно напоминающее человеческое тело. Распахивает глаза и видит рядом с собой раскинутые по подушке длинные рыжие волосы, чуть дальше — смутно знакомые шторы на окне, и в памяти резко всплывает всё до мельчайших подробностей. И кладбище, и дрянной бар, и матерящийся через слово водитель такси, и двадцатиминутное блуждание по району в попытке отыскать нужный дом, и, наконец, Чуя, его глаза, его руки, его губы, и всё остальное. Дазай давно смирился со всеми своими ненормальными наклонностями, поэтому сожаление даже не думает появляться, а совесть не подаёт признаков существования (собственно, а когда было иначе?). Мдэ, такую слабость он не проявлял уже давно, такая выходка может дорого обойтись. Дазай задумчиво оглядывает лежащего рядом человека. Ладно, всё равно они хорошо провели время, всё равно были рады друг друга видеть, так что чего теперь перетирать, надо бы подумать, как ретироваться, не разбудив бывшего напарника, — Дазай слабо представляет, о чём они могли бы сейчас поговорить, и подозревает, что им обоим этого не очень-то и хочется. Делаем ставки, сколько звонков от Куникиды Дазай уже пропустил и на сколько тот сейчас злой по шкале от недовольного Танизаки до разъярённого Мори-сана. Дазай тянется за телефоном, ища взглядом свою одежду, и, к своему удивлению, обнаруживает всего один пропущенный вызов, хотя на работу он уже опоздал на без малого два часа. Это даже обидно: а вдруг с ним что-то случилось, неужели Куникида не беспокоится?! Дазай даже думает, а не поваляться бы ему ещё в тёплой постельке, но потом снова представляет в голове потенциальный диалог перед завтраком и решительно начинает одеваться. Застёгивая рубашку, скользит взглядом по спящему Чуе, и в голове смешиваются полуязвительное «ути какой лапочка, спит, прямо как котёнок», полусоблазняющее «всё-таки у него классная фигура» и совсем уже нелепое «тебе тоже ничего не мешает уйти из мафии, коротышка». Ладно, хватит, этой ночью он раскис, расчувствовался, пострадал, как любой порядочный человек, пора снова возвращаться к повседневной работе в агентстве и весёлым попыткам изящного самоубийства. Дазай накидывает плащ, растягивается в усмешке и думает: как же хорошо, что для бывшего напарника сегодняшняя ночь — тоже компрометирующая ситуация, и он никому не расскажет. Накахара Чуя — единственный человек, кроме уже мёртвого Оды Сакуноске, который знает о слабости великого и несокрушимого Дазая Осаму. Пристрелить бы его за такие знания, но Дазай знает, что никогда его не убьёт. Просто не может убить последнего человека, который, несмотря на всё остальное, всё же что-то для него значит. Просто потому, что хотя бы изредка, хотя бы раз в несколько лет, ему нужно слышать этот голос. Дазай тихо выходит из квартиры и захлопывает дверь. Чуя всё ещё не просыпается.