хо(хо)чешь

      Когда Антон выбрасывает ложку от йогурта в мусорку, а вылизанную упаковку — в раковину, в голове что-то чуть-чуть не срастается. Он задумчиво чешет голову, рассматривает не до конца содранную этикетку и слышит смешок из-за стола. Арсений зажимает рот рукой, глядишь так, что смех из ушей пойдёт, поджимает коленки и в отместку судьбы стукается ими об стол, но от этого смеётся и сгибается лишь задорнее. И только теперь до Шастуна доходит, что кушать упаковкой он не сможет, да и не хочет.       — Да бля.       В мусорке копаться не ново (Антон чувствует себя круглотелым Копатычем): один раз Арсений смёл в кучу с хламом свою цепочку, потом два дорогущих перстня Антона и даже его телефон, который зазвенел только спустя три звонка под кожурой от апельсина и лузгой солёных семечек. И сегодня раскопки не нужны: ложка лежит на верхушке забитого мусорного пакета, а её возвышает ядрёная упаковка печенья из районного магазина.       — Арс, это чё? — Шаст указывает на пустую пачку с презрением следователя на допросе и отцовским «те пизда».       — Я печенье кушал, — красный, румяный весь, будто потрахался, а не поржал над своим же парнем и поломал хрустящие коленки. Арсений смахивает слёзки с ресничек и нижнего века, лыбится ещё немного, а потом вдруг понимает и серьёзничает: — Ну, Антон, ты же знаешь, что там порций всего три, но с таким вкусом — это наказание! Я вот после работы заглянул, а у них последняя пачка и завоз через неделю только будет… Я честно хотел, чтобы мы вместе съели, но не удержался, пока ты мылся…       Шастун скулит от досады, страдальчески вынимает ложку, выкидывает упаковку от данисимо с шоколадными шариками и обиженно надувает губы. Завоз через неделю, а раскупают сладости бесконечные школьники. О школе бывшие владельцы упомянули, когда они уже подъезжали на первый осмотр и отказаться от хорошей планировки, района в принципе, приемлемой цены уже не могли! Безобразие!, мракобесие!, и вообще Антон в это не играет!       Шаст не поднимает глаз на раскорячившегося в извинениях Арсения, который присылает Антону сторисы в Инстаграм, но потом вспоминает, что уведомления там выключены у обоих из-за вечного спама; пишет в Телеграме, где его блокируют и пресекают сразу же (!); уже на пороге в Твиттер выходит из него, потому что теперь у Шастуна его нет, а про тайную страничку Арсения знает только сам Бог. Поэтому Арс спамит в Сбербанке, скидывая по рублю и копейке. Антон лишь пишет, что обратно ему эти десять рублей не отдаст и даже не смеётся. По итогу, фантазия Попова иссякает несвоевременно быстро, а Шастун всё также строит из себя злюку. Антон напоминает ему девочку-омичку, которая грозно била его палкой, и, если Арсений шёл жаловаться или играться с другими детьми, хмурилась на него также. Аж перетряхивает!       Антон оценивает стол, специально резко встаёт, чем пугает Арса, загребает некоторые продукты в холодильник, посуду оставляет в раковине, специфично проводит вилкой по дну тарелки, будто невзначай. Скрипит стулом по полу, но тут уже непонятно почему: либо напоминает, что стулья они хотят купить уже как (подождите, Арсений посмотрит на свои часики, которых нет, он ведь актёр) миллиард лет, либо просто продолжает компостировать мозги.       Суббота у них всегда разбор еженедельного срачельника. Арс уже подумывает перебить день уборки на воскресенье, потому что именно в конце работы Божьей коробок от пиццы и нежелания убираться больше всего. Шастун о новых планах не знает, посему и тоскливо вздыхает, теряя образ, но поднимается с уживчивого табурета.       Вы никогда не задумывались, сколько жоп повидал один ваш табурет в буквальном смысле? Задумайтесь, пока Арсений вскакивает со своего места и мчит за колонкой.       Антон тяжело смотрит вслед сбежавшему парню, но разбираться с этой кучей сегодня его прямая обязанность. На следующей субботе, может, поворкует и потрещит с посудой Арс, если опять не найдёт миллион причин слинять. А, да. Антон всё ещё обижен. Он не представляет, насколько надо быть в кураже, чтобы не оставить своему любимому парню и крошки! Ужасные мысли одолевают, но Шастун им не препятствует и лишь накручивает обиду на ус. Он ведь так хотел скушать три штучки, а остальное оставить Арсу, но ИПешница Владислава сказала, что пряности кончились! И это при всём, что Антон пришёл раньше Арсения с разницей в два часа. Вот, что делает нежелание незнакомки продавать именно Антону печенье, — оно рушит отношения!       Посуда скребёт истошно, и Шасту вроде уже тридцатник со дня на день, а утварь он намывает всё также час. Если без антрактов на разминку тела: спины, головы и ног. Губка покрылась грязью от оставшегося на тарелке прилипшего поджаренного белка, жиром от блюдца с салями; а вся кухня вонью кофе Арса и пожухшей кофемашины, от которой они всегда отходят на метр, пока наружу извергаются остатки от землетрясения.       Кстати, об Арсении. Тот пришёл обратно, нахмурился привычно, не понимая современных технологий, уже было хотел посоветоваться с Шастуном, но, видимо, вспомнил причину обиды по кряхтению Антона. Арс цокает, и с ним одновременно пищит немного вытянутая колонка неброского, чёрного цвета и включает синий огонёк сбоку. Дальше — раз плюнуть: огромный список возможных для подключения устройств по блютузу из почти одинаковых наборов цифр и букв, потому что Арс если и танцует то только под своё и чтоб все. С пятого раза и несколько минут ожидания колонка снова призывно бибикает. Антон думает, что это был звук выключения после долгого отсутствия взаимодействия с техникой. И только по улыбке Арсения понятно, что значок в виде наушников на пункте управления телефона высветился.       Сначала включается Губин, и Шастун даже истерично хихикает. Всё смахивает на домашний стриптиз или обыденное желание Арсения потанцевать, но под «что за странную свободу», то же самое, что и «Девочка с севера вся в ожидании чуда и любви-и» — до поломки детских, ностальгических чувств. Антон искренне опасается, что сейчас весь движ-Париж будет под кей-поп, который он не понимает и не любит, или нумерованную симфонию Чайковского. Арс даже на пятнадцать секунд врубает каминг-аут от Стрыкало, задумчиво вслушивается во вступительные ноты, но потом одумывается и переключает на следующую.       Сразу всё понятно.       Арсений филигранно вытягивает руки, будто приглашая на танец, но не дожидается ответа и встаёт позади Антона. Впутывает ладони между футболкой и фартуком и мелодично раскачивается под лад.       — Моей огромной любви хватит нам двоим с головою, — намекает, что ссора из-за печенья совсем пустяковая. — Хочешь я убью соседей, что мешают спать?       Шастун хочет прервать монолог, уходящий куда-то в лопатки, однако думает: это будет излишне. Арсений итак редко признаёт свою вину, а сейчас даже пляшет.       Земфира поставлена на повтор. Арс обнимает прямо насквозь: водит ладонями по трицепсам, доходит пальцами до внутренней части ладоней и намеренно мочит свои. Целует в шею, едва заметную холку, трётся грудью нежно о спину. Гора посуды уже и не кажется такой невыносимой. Шастун расслабляется, позвоночник притупляется от строгой осанки, а тело в который раз не скрывает веснушчатых мурашек.       Арсений идеально рассчитывает пропорции. Уводит уже влажные ладони обратно вверх по накатанной, целует в левое больное плечо множество раз и теперь застревает на торсе. Вырисовывает несуразные фигуры, замедляет дыхание, пока пишет невидимое послание вдоль живота, оглаживает солнечное сплетение, любовничает с боками, мягко проходясь по коже подушечками пальцев, и крепко обнимает, когда стопорится на незаметной талии. Прижимает к себе глубоко, венозно, навсегда.       Переходит плавно на волосы, расплываясь ладонями, словно детскими корабликами из листиков и палочек, по рельефу спины, но стукается на ложбинке между лопатками, как в узком неизвестном общественности проливе. Копошится в кудряшках, просовывает пальцы между завитушками, массажирует кожу головы и также целует в несколько подходов: от плеча до самой макушки, до которой дотягиваться пришлось на носочках, опираясь на те же родные плечи.       А потом невесомо прилобунивается к спине щекой, оплетает руками чуть выше талии, что Антон о нём даже забывает минутно. Земфира играет уже пятитысячный раз, но без должной усталости.       — Если убьёшь всех школьников, прощу, — Шастун сбрызгивает воду с ладоней и отступает от раковины. Но панцирь надёжно впустил корни узловатыми руками-плющами.       — Может, лучше Альпы и апельсины? — Арсений расцеловывает футболку, горбатится, однако не отступает. Шаст нежится под натиском его любви.       — И печенье?       — И печенье.       Земфира поёт ещё беспрерывно два часа, пока не надоедает разве что синицам с проводов. Первое, на что натыкается Арс, после того как убирает значок повтора, «Stolen dance». И он обязан уломать своего суженного потанцевать в облипку и уже бежит в спальню, заговорщически топая ногами. Антон почти заснул от переизбытка нежностей, прелестей и неприкольного раннего пробуждения, но ради Арсения он безоговорочно перебьёт свою устающую от любого действия душеньку и сердечно подхватит его за талию, как учили одноклассницы перед выпускным балом.       А вы пока подумайте, сколько снов и их последствий повидала ваша подушка, чтобы поскорее забыть об этом утреннем случае.