16
Каждый день в агонии запечатлен на запястьях.
Мечтаю однажды без хрипов вдохнуть.
Боль — это все, что осталось.
Я устал. Изнеможен. Прекращаю путь.
Шрамы на теле — отражение боли и страха, Следы от тех битв, что никто не видал. Остались лишь тени на коже, как пепел от плахи, Как память о том, что не устоял.
Я устал. Я хочу изоляции. Без лиц, без слов, без лишних фраз. Тишина — единственный спутник, И мрак — единственный глаз.
Я хочу лишь раствориться, Забыться в вечном сне пустом. Не слышать, не видеть, не чувствовать… Просто быть никем и ничем.
Я устал. Пусть стены станут крепче, Запрут меня в холодный плен. Мне не нужны ни свет, ни встречи, Ни чей-то голос, ни чей-то день.
Ночь снова укроет молчанием жгучим, А сердце забьется в замерзшей груди. Я крикну, но голос сорвется излучем, Растворится, исчезнет… Меня не спасти.
Я сдаюсь. Нет ни смысла, ни силы. Пусть останется пепел во мне.
Этот мир слишком жадно кусил, Оставляя лишь пустошь в душе.
Я устал. Мне нужна изоляция.
Слепота, глухота, немота.
Режьте, жгите — без капитуляции,
Лишь бы тишина наконец проросла.
Я согласен на три операции,
Выдавите боль, вырежьте страх.
Пусть кровь смоет мою деградацию,
Оставив лишь пустоту в зеркалах.
Приготовьте бинты, зашивайте,
Не жалейте ни швов, ни иглы.
Только дайте добить публикацию:
Почему я больше не тот, кем раньше был?
Выжжен дотла. Мне б кокон тишины.
Ослепнуть, оглохнуть, навек онеметь.
Пусть плоть терзают без жалости, без вины,
Лишь в этой агонии явится смерть — моя клеть.
Готов на три жертвы, на трижды распятье,
Исторгните муку, всю скверну и страх.
Пусть кровь искупит гнилое проклятье,
И в зеркале — чистый, бездушный лишь прах.
Готовьте бинты! Рвите, шейте без дрожи,
Иглою сшивайте остатки души.
Лишь дайте мне выкрикнуть правду всей кожей:
Я умер для мира. Меня не спасти.
Каждый день, выжженный клеймом агонии, отпечатан багровым узором на исстрадавшихся запястьях. Молчаливый крик застыл в каждой вене, в каждой истерзанной клетке тела. Мечтаю… Лишь однажды вдохнуть полной грудью, не захлебываясь горечью отчаяния, не чувствуя, как легкие разрывает предсмертный хрип. Глотнуть воздуха свободы, словно узник, впервые увидевший солнце. Боль — вот мой вечный спутник, моя неотступная тень. Она — мой воздух, мой хлеб, моя колыбельная. «Я есмь боль, и нет во мне покоя,» — шепчет она, убаюкивая в объятиях вечной муки. Я — тень былого себя. Усталость — мой саван. Изнеможение — моя корона. Сложенные крылья бессилия. Обреченно завершаю свой путь, оставляя лишь эхо разбитых надежд в пустой тишине. Вечерние тени, словно древние бархатные плащи, ложатся на плечи, унося с собой последние искры угасающей надежды, шепча «оставь надежду, всяк сюда входящий». Голос внутри, тихий, как эхо из забытых храмов, манит к покою, к тихим гаваням, где не встретишь бурь и терзаний. Но реальность, навязчивая и безжалостная, словно «рок, злодей, прервавший торжество», возвращает меня в мир, полный боли и осознания. Порой мне кажется, жизнь — это бесконечный марафон, где каждый шаг отягощен невидимым бременем невысказанных страстей и невосполнимых утрат, эхом отзывающихся в душе, словно «звон разбитого стекла». Я замираю, и в этом молчании слышен щелчок часов, отмеряющих минуты, от которого уходит последний свет. Все вокруг окутано мраком, а в душе — смятение. Когда же наступит тот момент, когда смогу просто быть, без отчаяния и страха? Когда же забрезжит рассвет той долгожданной свободы, когда душа, истомленная бурей, сможет просто парить, не скованная цепями? Мои мечты, словно гибнущие кометы, из последних сил вспыхивают в бездонной пучине, увлекая за собой надежду. Но даже в этой кромешной тьме я, подобно Данте, верю, что «за ночью всегда приходит день», и однажды узрю свет, пробивающийся сквозь пелену безысходности. Мои мечты, словно утопающие звезды, тянут на дно, но я все еще надеюсь увидеть рассвет. Свет угасает. Медленно гаснет, оставляя лишь тлеющие угли воспоминаний, что жгут нестерпимо, стоит лишь взглянуть. Ночь опускается, и мир погружается в такую тишину, что в ней оглушительно бьется сердце — упрямый барабанщик, отбивающий ритм жизни, несмотря на зияющие бреши утрат. Я пытаюсь ухватиться за ускользающие нити оптимизма, но эхо минувших радостей становится призрачным шепотом, словно слова, сказанные на ветру: «Уж сколько их упало в эту бездну…» Вскоре этот вечер растворится в сумеречной ткани моей памяти, станет призрачной тенью в лабиринте сознания. Каждый вдох — словно глоток густой печали, а шаги становятся все более тяжкими, как будто мой сосуд наполнен свинцом. Сердце — наковальня, по которой кует тоску неумолимое время, и каждый удар отзывается эхом в опустевшей душе. Вечер что-то шепчет, проносясь сквозь кроны деревьев, но я не могу разобрать слов: они заглушаются молчаливым криком, застывшим в каждой моей вене. Вокруг меня клубится призрачная мелодия, сотканная из отчаяния, тягучего и безысходного, словно старая, надорванная струна. Небесный свод, изрезанный багровыми шрамами облаков, навис надо мной, обремененный бременем невысказанных слов и терзающих душу тревог. Эта тягостная тишина оглушительна, она кричит о хаосе, бушующем внутри. Каждая крадущаяся тень, танцующая между деревьями, обретает облик моих страхов, становится воплощением кошмаров, вырвавшихся из глубин подсознания. И каждое дуновение ветра, каждый порыв ненастья — зловещее предзнаменование грядущих бед, зловещих курьезов, таящихся за мрачным горизонтом. Я ощущаю их ледяное дыхание — словно призрачные руки тянутся ко мне, обещая объятие, но вместо тепла лишь сжимают сильнее, оставляя незримые отметины на изломах моей души. В этом мрачном театре теней я играю свою роль, не зная, кто я — герой, обреченный на триумф, или жертва, приговоренная к забвению. Но даже сквозь всепоглощающую тьму, пробивается нечто хрупкое, едва заметное — крошечный проблеск света, дрожащий, но неугасимый, словно надежда на новую зарю.
