Утро странно-светлое

Белое. Белое-белое-белое. Оно везде. В огромной простыне неба, усыпанной птицами-катышками, летящими куда-то вдаль, за чёрный лес, за сахарным стеклом окна, размытого разводами дождя, что капает с прошлого утра, в противной столешнице без единой крошки на ней, потому что Евронимус сказал об уборке как об обязательном действии для каждого воскресенья. Снег - почти белый, корпспейнт - наполовину белый, глазные яблоки Евронимуса - точно должны быть белыми, он, скорее всего, выспался сегодня. Спать и видеть сны - взаимосвязанные и вполне, казалось бы, не разделимые вещи, ведь спать можно и не видя никаких снов, и это считается нормальным, а вот видеть сны отдельно от времени, когда спишь - вроде даже плохо и нездорово. Странно, Пелле было плевать. Сны они и на улице сны, и наяву, и не очень. А как жить без яви и прогулок?.. Так же скучно. И дышать не с кем одним воздухом. Так вот, если сон и сны нельзя делить, то, выходит, к ним не применимо правило сложения "От перемены мест слагаемых сумма не меняется", значит, они - не сложение. Но что тогда? Вычитание, умножение, деление, выделение целой части, нахождение корней в уравнении с двумя переменными? Пелле без разницы, наверное, на правильный ответ. Но почему же тогда он задаётся такими вопросами? Если нет ответа - нет и пути к нему, а нет пути - нет смысла его искать, если не нужен ответ. Ах, им бы крылья. Не улететь отсюда, вовсе нет. Обрубить, а потом заново склеить с телом, растоптать их и опять собрать воедино, выбросить в окно этого сарая, в котором они, Эйстейн и Пелле, живут на данный момент и так превосходно обмениваться болью, как кровью, как слюной, как самой искрой жизни, что бьётся в диком танце, заключённая, как птица в клетке, в сонную артерию каждого. Ах, как бы идеально они смешались бы вдвоём, растворяясь друг в друге, словно съедаемые сладкой кислотой под названием страсть. И вот они здесь. Лежат неподвижно, сплетясь чуть странно - вроде бы должно быть неудобным так лежать: небольшая нога Эйстейна перекинута через длинные худые бёдра Пелле, на груди последнего покоится черноволосая голова с отросшими русыми корнями, одна рука Олина приобнимает поясницу другого мужчины, а тот, в свою очередь, положил ладонь рядом со своей щекой. Но почему-то нет того обычного дискомфорта, когда лежишь с кем-то посторонним. Может, просто удачная поза. А может, потому что они друг другу не посторонние. Пелле даже не хочет определяться, знать. Они просто есть. Такие, какими являются. Счастливыми, сказал бы полувопросительно Эйстейн. Разумеется, да, тихо согласился бы Пелле. Вот так. Тихо кругом. Пылинки кувыркаются в прохладном воздухе комнаты. Или спальни. Они же тут спят. Тоже вместе. Время? Да кто его поймёт, для кого-то одиннадцать - рано, для кого-то - поздно. Но для них... Это неважно. Сбой режима? Кто сказал что нет. Но знаете, человеку требуется пятнадцать минут чтобы привыкнуть к температуре на улице, а уж за несколько недель привыкнуть к распорядку дня, который не сильно так уж и меняется, ну, не самое сложное. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Как и к плохому, только замечаешь это медленнее. Эйстейн привык, что Пелле может захотеть внимания в любой чёртов момент, а ещё он привык к его потокам сознания, порой выливающиеся прямо во время прогулки или обеда, к передаче штурвала в руки, если того требует ситуация, к необходимым для понимания друг друга разговорам, к сушке трав и птиц на подоконнике и к постоянному чувству взаимной любви. Пелле привык к постепенному снижению числа кошмаров за ночь, к нежным понимающим взглядам, от которых ему первое время было даже неловко, к тому, что можно гулять где нравится, но тащить домой не всё, что нравится, к тому, что Эйстейн, если захочет, может неплохо приготовить еду, к водным процедурам чаще раза неделю, к периодическому ворчанию Эйстейна и к тому, что тот любит целовать его на ночь сразу после того, как каждый из них почистил зубы. На какой-то из скоростей, если её наберёшь, можешь почувствовать, будто время остановилось. Реалистичное ощущение, как будто это правда так. Но не верьте этому, ладно? На самом деле ты продолжаешь лететь всё с той же нереально огромной скоростью, пока минуты, часы и дни проносятся мимо, как ни в чём ни бывало. Ты не знаешь, сколько продлится это ощущение, не знаешь, хочешь ли ты, чтобы оно продолжалось или нет. Возможно, это завораживает, как цыганский гипноз, только и всего. Но подсознательно ты не можешь оторваться и понимаешь, что то, что сейчас происходит - потрясающе. Пелле тоже так думал. А ещё он думал, как же его тормозит всё-таки эта белизна. Эйстейн на его груди пошевелился, вдохнул тяжко, но так и не открыл глаза. Пелле тихо погладил его чёрную тёплую макушку, как черепок спящего ворона по шелковистым перьям. А кругом всё белое-белое-белое...