уголь и угли

– Нет. Джин отворачивается. Голова уходит в сторону резко, как от пощечины, не хватает только хлопка кожи о кожу и расплывающегося пятна на синеватой бледности скулы. Намджун думает – надеется – что тому этого хватит: умолять кого-то для Джина унизительно, выпрашивать такое, должно быть, унизительно вдвойне, но они оба оказываются в этой ситуации каждый чертов раз. Джин на коленях, руки за спиной с обхваченными ладошками локтями. Острые позвонки продавливают кожу предплечья, но Джин лишь изгибается еще больше, опуская голову, и перехватывает локти покрепче – завтра Намджун будет смазывать очередные синяки, но хотя бы не им оставленные. На коленях наверняка тоже будут, Джин костлявый, чашечки едва не просвечивают сквозь кожу, а пол твердый. Намджун думает, что ему стоит принести коврик и заставить Джина встать туда, если он намерен продолжать упираться и настаивать. – Пожалуйста, – Джинов голос дрожит, как и слезы на веках, которые Намджун не видит, но Джин так хочет ему показать, – мне это нужно. Намджун уходит на кухню, Джин остается стоять на коленях – ему не позволяли вставать или ползти следом, и Джин знает, что издалека, когда у него есть лишь голос, чтобы попросить, но не опущенные плечи, согбенная колея позвоночника с бугрящимися красным шпалами и искусанные поджатые губы, шансы получить то, что он хочет, ничтожны, но Джин пробует. Пробует потому, что «хочется» – слишком слабое слово для того, без чего он не может. Пожалуйста. – Пожалуйста, Намджун-а. Имя на выдохе почти не слышно, оно остается в пределах комнаты, не долетая до Намджуна, и Джин чувствует, как все внутри дрожит, натянутое ожиданием и необходимостью, расходится по телу с каждым толчком крови в ушах и требует-требует-требует, чтобы ему помогли взорваться, окатить по изнанке жаром, обуглить ребра и выжечь все то, что Джин так ненавидит. Хотя бы ненадолго. Намджун не слышит его. Возможно, улавливает просительный скулеж, но вряд ли собственное имя, он бы не остался на кухне, пришел бы, точно пришел бы – никогда не мог устоять (усидеть, улежать, много других у-) перед собственным именем с Джиновых губ. Джин не считает минуты, не смог бы, когда в черепушке скребется «пожалуйста, мне нужно», но по затекшим рукам и неприятно – недостаточно – вдавленным в паркет коленям догадывается, что Намджун допивает свой кофе. Тот действительно появляется совсем скоро, Джин не видит, потому что ему нельзя – подбородок к груди, глаза в пол, – но слышит и чувствует. Оно, безымянное и сидящее внутри, при Намджуне становится больше, Джину кажется, что вот-вот лопнет само просто от того, что тот рядом, но оно никогда не, как бы им обоим ни хотелось; оно не болит, блядская тварь, но тянет так, что Джин готов скулить, уткнуться лбом в пол и умолять еще, столько, сколько нужно, чтобы Намджун помог ему продержаться до следующего раза. – Пожалуйста, – понять можно разве по губам, на которые Намджун не смотрит, и Джин повторяет раз за разом, чувствуя, как границы-выдохи между словами размываются, сливаясь в ноющую беззвучно гласную. Открой Джин глаза – его пожалуйстапожалуйстапожалуйста, залившее стены и потолки, вскрыло бы сетчатку, он почти чувствует, как белизна пятнается его нытьем, и может быть, пожалуйста, Намджун накажет его хотя бы за это. – Я сказал «нет». Джин думает: «Я заставил тебя повторить это, не послушал с первого раза, разве я не заслужил наказание?». Намджун уходит быстрее, чем он успевает это сказать.

***

Намджун просыпается и засыпает с ощущением Джина в своих руках. Он бы такие дни в календаре не зачеркивал – обводил в сердечки, потому что каждый, в котором он стремится быстрее вернуться домой, зная, что Джин уже там, вернулся еще после утреннего эфира и ждет его, в котором Джин выбирает его и быть с ним, не должен быть замазанным чернеющей линией. У Намджуна мог быть календарь, полный сердечек вокруг чисел, сталкивающихся боками, теснящих друг друга и впивающихся острыми пиками в соседей, и он бы как влюбленный идиот вырисовывал их каждый день, а после шел обнимать Джина, но он не – потому что он идиот любящий и потому, что сердца его эти время от времени пришлось бы рисовать разбитыми.

***

– Хороший день? Джин кивает. — Это хорошо, – совсем немного лучше, чем плохой, да? – Тогда переодевайся пока, а я приготовлю ужин. Они улыбаются друг другу. Внутри хрустит и надламывается, никто не хочет знать, у кого именно из них, и уголки губ тянутся выше, как будто это помогло бы казаться искреннее. Намджун чувствует взгляд на точечках ямочек, знает, что Джину они нравятся, тот как-то признался, что с ними любая улыбка как настоящая, и он старается сильнее, шире и выше, чтобы те проявились. У них, в конце концов, хороший день, а в такие люди радуются, смеются и улыбаются, даже если хороший – один из тех, которые просто ненавидишь чуть меньше. Намджун ранится, пока нарезает мясо, Джин из комнаты кричит свое «осторожнее» с осуждением, мол, как ты мог умудриться порезаться, когда у тебя куски три на четыре, но в итоге именно Джин дует на рану. Кожа едва надсечена, и Намджун пытается сказать, что не стоит, но Джину хочется, и он, Намджун, так перед ним виноват (всегда), что позволить малость перед тем, как наклеить пластырь, он просто обязан. Джин целует шершавую тканевую поверхность, та пахнет спиртом и немного кровью, и отводит Намджуновы руки, стоит тому потянуться к ножу снова. У Джина получается лучше, без крови – ха, это ведь обычно задача Намджуна – и гораздо быстрее, Намджун наверняка провозился бы целую вечность с тем, что Джин делает с легкостью и будто играючи. За таким Джином приятно наблюдать, Намджун ловит себя на мысли, что он бы его такого сфотографировал, портрет написал, вывел между печатных строчек, только бы запомнить еще на чуть-чуть. Джин в хорошие дни – такой, в которого он влюбился, упал как в пропасть и летит-летит-летит с каждым не-плохим днем вниз и вниз, и никак не разобьется. (Намджун думает, что в какой-то из он нащупает дно, но предпочитает об этом не думать.) Они сервируют стол в четыре руки. Расставляют приборы и зажигают свечи, Намджун разливает вино – проливает, конечно, тоже, но не так много, как обычно – и накладывает Джину в тарелку побольше мяса. Джин в ответ тянется своими палочками к его рту, и Намджун понимает, но все равно ведется: размыкает губы и забирает говядину, палочки неосторожно стучат по кромке зубов, а мясо тает на языке. Он почти стонет, так от этого хорошо, и можно представить, что каждый их вечер – приготовленная вдвоем еда и вино с приятной кислинкой, и горящие в отблеске свеч глаза напротив. Намджун проделывает то же самое с Джином. Скармливает ему лучшие куски, тот в перерывах протягивает свои палочки к Намджуну, и они кормят друг друга, пока не съедают все. Намджун шутит, что если бы количество кусков было непарным, они бы наверняка подрались за то, чтобы скормить последний другому. Джин напротив смеется, качает головой, едва не задувая свечи, и Намджун вспоминает, почему ненавидит их хорошие дни тоже – они заканчиваются.

***

Намджун знает, что будет дальше, раньше, чем Джин открывает рот. Он горит не снаружи – ровная осанка, приподнятый подбородок и ебаная улыбка, которую в ту же секунду хочется стереть – внутри, и Намджун не уверен, что Джин признается, что поджигает его на этот раз и правильно ли Намджун определяет силу огня по ставням глазниц. У Джина в зрачках кружочки разжаренного угля, кое-где мелькают раскалившиеся докрасна языки, и тепло наверняка окатывает его под кожей и чернит ребра. Оно копится в нем днями, Намджуну бы вспомнить свое «нет» и понять, что он не лучше тупых Джиновых коллег, что над ним подшучивают, говорят, что он может лучше, а у того от слов – искры. Если другие высекают в Джине зачатки огня, то Намджун подкладывает угли, дает им пищу, своими отказами окуная Джина в черное. Иногда, в дни, которые плохие, но Намджун больше не может (не хочет он очень давно, никогда не хотел, но иногда всего этого для Намджуна слишком много), они решают, что те будут хорошими. Тогда Джин встает с колен и Намджуну не нужна аптечка, но внутри у Джина – облако угольной пыли от подкинутого твердым отказом топлива. Намджун не задыхается, Джин никогда не нараспашку и всегда все в себе, но ему кажется – или нет, – что глаза Джина темнеют, словно частички налипают на глаза изнутри, красят яблоко так, что странно, как белок остается светлым. Он не спрашивает, хороший ли сегодня день и как на работе. Выдохи Джина, когда тот подходит ближе и вжимается в плечо, обжигают горячей влагой. Это не может быть правдой, но они будто жалят больше, больнее, чем вчера, и Намджун по одному этому понимает, что в Джине сейчас слишком многое, чтобы сказать ему «нет». Намджун гладит торчащие лопатки и прижимает за пояс ближе, убеждает себя, что Джину нужно знакомое тепло и объятия, и пытается игнорировать, что мерзнет из них двоих разве что сам Намджун. Джин в его руках замирает, только грудь поднимается и опадает, вытолкнутый воздух опаляет ключицу, и ямка от осевшей с выдохом сажи сдается совсем темной, когда Джин отстраняется. Ему не приходится ни тянуть «пожалуйста», ни объясняться, и Джин может немного потерпеть, постоять рядом, если Намджуну нужно, потому что дальше – Намджун весь для него и про него. Джину от этого каждый раз тепло, но не жарко, эти мысли наоборот делают чуть терпимее, остужают, пусть даже на пять минут, которые он в руках Намджуна в смысле гораздо более нежном, чем позже. Они не обсуждали, что будут делать в следующий раз. Обычно так легче думать, что это будет нескоро да и будет ли – они оба знают, что да и всегда раньше, чем хотелось бы, – но иногда Джин говорит, что желает попробовать что-то конкретное, если Намджун с этим согласен. (Он не спрашивает, нормально ли такое будет Намджуну, потому что, блядь, знает ответ.) Но чаще тем, что они будут делать: выбором, подготовкой и всегда контролем опекается Намджун – это лежит на нем, и тот это ненавидит. Перед наказанием – у них нет сессий, потому что те про удовольствие, к которому ты идешь через боль, а не чистую последнюю, затапливающую, заливающую все-все-все изнутри, пока не отольется кровью наружу; сессии про то, что обоим нравится делать – Джин чувствует, как интерес распаляет все больше. Он крутится в ванной, ничего конкретно не делая и хватаясь то за одно, то за другое, но не может остановиться, потому что мыслями возвращается к догадкам, что Намджун мог подготовить. Джин никогда не угадывает, у них ведь Намджун сидит на форумах и все пытается что-то вычитать, но ему так хочется хоть однажды понять, выйти не подготовленным – готовым, пусть даже эффекта от боли ожидаемой и знакомой будет меньше. Джин не угадывает и в этот раз. Нет, боль в коленях, суставах, которые, он чувствует, потом разогнутся с трудом, знакома, но Намджун никогда не ставил его в угол и никогда не раскладывал на коврике мемиль. Крупинки впечатываются в кожу, продавливают контррельефы точь-в-точь угольная сеточка у него внутри, и колени, ужаленные яркими всполохами боли сперва, только монотонно ноют. Джин смотрит перед собой и пытается считать, Намджун сказал, что, будет сорок минут, и это кажется приемлемым ровно до тех пор, пока он не понимает, что не знает, сколько прошло. Он сбивается, цифры безритменные и не подряд, доходит до тысячи, но вряд ли сказал бы чего – для секунд так блядски мало, для минут совсем наоборот, и боль капает на жар внутри с каждым числом, которое про себя проговаривает, и он почти ощущает, как паром щекочет живот. – Руки за голову. Джин скулит. Он теряет равновесие, пока складывает пальцы в замок за шеей, колени вдавливаются в крупу неравномерно и сильнее, и Джин шипит, хоть ему и нельзя – Намджуново «молча» пружинит и шариком отскакивает от сводов черепушки. Намджун на это не говорит ничего, он все равно не смог бы добавить, сделать больнее за оплошность, он никогда не, поэтому просто смотрит на дрожащие ноги. Чуть правее, стоит повернуть голову, часы, и Джину бы успокоиться, вслушаться в ход стрелки, но он не тихий и в нем не тихо, и он не помнит, который час был, когда все началось, и он пытается, правда пытается начать думать о том, почему он здесь – у Минсу мягкий голос и пустые глаза, когда он говорит о пропущенных строчках с суфлера и акцентных словах, но Джину достаточно и этого. Он силится вспомнить, что и как тот сказал, но вокруг все заволочено дымкой, и ему кажется, что он скоро не сможет дышать, не то, что рабочие ошибки свои анализировать. Рука Намджуна тяжелая на его плече. Намджун едва ли прижимал бы, вдавливал в острые края и твердую поверхность намеренно, да даже если бы и да, Джин не чувствует ногами ничего, кроме медленных пульсаций и вязкой, застывшей в конечностях крови; Намджунова рука на плече приятно холодная, и Джин бы подставился под загрубевшие пучки пальцев, чтобы те прошлись по шее и накрыли скрюченные в напряжении запястья, огладили трапецию, немного продавливая, но ему нельзя. – Цвет? – Зеленый. Намджун отходит обратно. Он остается в комнате, не уходит и не находит себе другое занятие, его чертова главная задача – следить и помогать, он был бы полным дерьмом, оставь он Джина в комнате одного, без контроля, который он Намджуну добровольно вверил. Встать оказывается сложно. Джин хочет сказать, что ему мало, Намджун, пожалуйста, но ему все еще нельзя, и когда тот тянет его за подмышки вверх, стряхивает прилепившуюся к коже гречку, разминает покрасневшую кожу по-правильному больно, он чувствует, как пыльно-угольная взвесь рассеивается, и ему наконец пусто. Намджун делает ему гречишный – ха – чай и укладывает Джина на диван, сам усаживается рядом так, что бедро горит от остаточного тепла, и закидывает Джиновы ноги себе на колени. Он массирует стопы, пока Джин подергивает ногой от щекотки и толкает его в плечо, Намджун гладит свод подъема и шевелит тонкие темные волоски на лодыжке. Кожа под пальцами молочно-белая и мягкая, он не поворачивает – не может – голову, чтобы посмотреть выше, только выводит тактильные круги и радуется, что пока этого достаточно. Если он не будет смотреть, покраснения пропадут, и можно будет сделать вид, что ничего не было. Намджун укрывает ноги пледом, Джин всегда мерзнет после, и закрывается в ванной, пока тот спит. Ему кажется, что на кончиках пальцев – вся Сокджинова боль, которую он тому причинил, и вода, по ним стекающая, чернеет.

***

Иногда, когда копоть и темнота отступают, Джин видит, что он сам делает с Намджуном. Не конкретно сейчас, когда головка Намджунового члена шлепает о живот на каждом движении, он плавно скользит вверх и падает с каждым разом резче, а вообще: тот выглядит истощенным, а это утро их гребаного выходного, когда они должны беззаботно ебаться и радостно лизать жопы друг друга. Намджун хмурится, переносица идет волнами от сведенных бровей, и под глазами у него залежи синевы недоспанных часов из-за Джина, который не может по-нормальному и как все. Намджун выглядит так, словно вообще больше не может, и Джин подхватывает его под приятно широкие и твердые от мышц бедра, останавливая, чтобы перевернуться. Они смотрят глаза в глаза все время, пока Джин не делает ничего, разве гладит выступающие тазовые кости, скользит по острым граням, скатываясь к плотным ляжкам и немного сжимает – Намджун не любит, когда слишком, но если вот так, чуть-чуть, но крепко, он почти превращается беспорядочное нечто, пытающееся прижаться и притереться, чтобы лишь быстрее кончить, ему же так нужно. Намджун сильнее разводит ноги в стороны, пытается напрячь ноги, чтобы кожа линиями очертила проступающие мышцы, перед которыми так слаб Джин, ему так мало и нужно еще. Он толкает Джина в спину пятками, но тот только опирается на обе руки совсем близко к Намджуновому лицу и смотрит. Вблизи можно увидеть, как по виску в пепельные волосы скатываются капли пота, подпрыгивая на пульсирующей вздутой венке, и еле-еле розовеющие щеки, Намджун хочет отвернуться: чертов Джин не делает то, что он хочет, так какого он должен терпеть разглядывания, но Джин входит быстрее, чем он успевает возмутиться вслух. С Джином хорошо. Он идеальный по всем параметрам, чуткий и внимательный к Намджуну, реагирующий на резкие вдохи и заломленные брови, но никогда не такой по отношению к себе. Намджун чувствует в животе вместо закрутившего внутренности торнадо горечь – Джину наверняка больно, даже если матрас мягкий и прошла целая ночь, но тот ведь ни слова не скажет, пока Намджун не кончит. (Он не уверен, что сможет, пока ему кажется, что Джину скорее больно, чем приятно.) – Колени не болят? Джин качает головой: Намджун такой глупый в их постели, наивный, думающий, что может причинить ему боль такую, что та разрушит его. Джин почти неуместно смеется – он, блядь, не умеет жить без боли.

***

[раньше] Намджун не спрашивает ни в первый, ни в пятый, ни в мы-вряд-ли-можем-посчитать-какой раз, что это. Действительно, было бы в высшей степени глупо, потому что зажившие, белеющие полоски, тонкими выпуклостями проступающие на бедрах, похожи на растяжки. Придумай Джин какую историю об экстремальном похудении, Намджун наверняка бы повелся, но кровавые короны новых порезов прямо на внутренней стороне, куда тот тянется, чтобы приласкать, кожа там чувствительная, и Джин всегда от этого дрожит, не похожи ни на что другое. Намджун, тем не менее, не задает ни единого вопроса – останавливается и обнимает так, что Джин уверен: хрустят не простыни под ними, а его ребра, то ли от того, что его о Намджуна почти размазывает, то ли потому, что сердце в этот момент их проломить пытается. Наверное, если оно у кого в руках и должно быть, так это у Намджуна с его «я слушаю». Джин неловко замирает. Он знал, что будет, даже заготовил речь, чтобы не показаться слишком странным, но она подошла бы для разговора за чашкой чего-нибудь, что облегчило бы его «это-я-сделал-я-не-могу-остановиться-пожалуйста-не-бросай-меня» для восприятия, но не для темноты спальни, когда вместо минета и удовольствия вы получаете разговор, на основе которого в пору бы поставить диагноз. Слюна на языке горчит и вяжет, он с трудом сглатывает – кадык натягивает кожу – и после еще несколько раз, хоть и слюны больше нет. Звуки вдруг становятся слишком громкими, и от мысли, что скажи он все сейчас, оно прогремит на всю комнату, отобьется от стен и вернется волной к нему, и так еле держащемуся, по спине проходит дрожь. Джин благодарен, что Намджун не смотрит. Он, должно быть, такой жалкий сейчас, не способный вытолкнуть ни единого заготовленного слова, что от представления самому мерзко становится. – Это я сделал. Намджун издает какой-то звук, возможно задуманный как подбадривающий аналог «продолжай», и Джин слушается. Не потому, что от Намджуна тепло и он хочет быть вместе, а для этого нужно рассказать, а потому, что тот на его словах вздрагивает и Джин слышит, что тук-тук-тук, застрявшее фоновым шумом в ушах, совпадает с биением чужого сердца напротив. – Я иногда, ну, делаю так. Не часто, честно, – вскидывается, Намджун на случайный удар локтем даже не реагирует, – но мне просто это нужно. Я по-другому не могу. Намджун кивает, показывая, что услышал, и они продолжают. Просто лежать с ним оказывается так хорошо, по-новому приятно: они разговаривали и занимались сексом, ходили на свидания, но еще никогда не лежали просто так, в тишине, немо хранящей откровение, и, возможно, это именно тот момент, когда Джин понимает, что Намджун – тот самый. Не когда комбинация член-анус оказывается выигрышной или случайно выбранное Намджуном место встречи – тем, что в Джиновых сохраненках почти полгода, а сейчас, когда его местами зарубцевавшиеся секреты крепко скрыты между сжатыми бедрами, но все равно перед Намджуном словами и нервным напряжением, и тот не говорит, что Джин больной и ему лечиться надо, не крутит пальцем у виска. И держит еще крепче. Джина убаюкивают выдохи ему в волосы, по коже приятно разбегаются от этого мурашки, и он на грани сна, когда Намджун говорит: – А ты пробовал по-другому? […]

***

– Почему ты еще со мной? Голова кружится от выпитого, и, может быть, это единственная причина, по которой Джин решается. Не то чтобы подсказывать Намджуну бросить себя – хорошая идея, но господи, вот же он сидит напротив, идеальный и пока что еще его, и Джин достаточно пьян, чтобы забыть, что должен чувствовать радость, а не пытаться понять, почему кто-то вроде него, пустой и переполненный одновременно, бесполезный, заслуживает такого, как Намджун. – Я люблю тебя. Джин слышал это раньше, готов поспорить, что счет ведется десятками, и всякий раз от этого только спокойствие – Намджун не уйдет и будет с ним, все в порядке до следующей сверки позывных-паролей. Сейчас, в разбавленном заоконными огнями и винными испарениями полумраке, звучит отчего-то обреченно и почти отчаянно, хотя Намджун вряд ли хотел донести именно это. Он же правильный, хороший и все-для-Джина парень, вцепись и не отпускай, но Джин – о, Джин таким не был никогда. Наверное, поэтому: – Я тебя тоже, но этого всегда мало, – говорит. Намджун отпивает из бокала, их пауза в разговоре стоит несколько сотен долларов: такие, как Намджун любят хорошее вино и приличные рестораны, и Джин покорно ждет, что тот ответит хоть как. Он почти ощущает, как вино ложится на язык кислинкой с цитрусовыми нотами, расслаивается на вкус-аромат-пьянящесть составляющие. Возможно, его ответ тонет где-то между натертых до блеска стеклянных стенок. – Господи, ну ты ведь понимаешь, что я сейчас даже твой гребаный ужин по пизде пущу? Тебе что, все равно? – Джин, если тебе это нужно, я организую еще сотню ужинов, чтобы ты их все, как ты говоришь, пустил по пизде, – я же люблю тебя, и мне этого хватает. Это едва ли ссора. Ни у кого из них нет запала – у Джина без угля, подначивающего жжения и сделай-мне-больно на губах одни каверны да воздушные рукава истощенных недр, у Намджуна усталость, – и разговор обрывается, пока они пытаются сделать вид, что это еда такая вкусная. Джин не уверен, что чувствует ее запах и вкус, все вокруг пресное, неинтересное и пустое (что это он сам полый, предпочитает игнорировать). Кажется, что его пустота ширится, холодом тянет в солнечном сплетении и морозными касаниями проходится по изнанке кожи; слова Намджуна должны были ее остановить, они же как из дорам по KBS, но они никогда не, потому что Джину помогает только одно. Джин думает, что Намджуну должно быть гораздо хуже. По тому не видно – пока? – но наверняка так и есть, Джин позволяет этой мысли заполнить себя, она непривычно тяжелая и беспокойная, и в этот момент Джин понимает, что чувствует – вес, волнение, лицо напротив – вину. – Намджун-а, пожалуйста, пообещай, что скажешь мне, когда для тебя это станет слишком. Пожалуйста. Не если – когда.

***

Если бы нежность имела плоть, эта плоть была бы Намджунова. У него ласка в каждом миллиметре кожи, с прикосновениями струится, окатывает Джина мурашками по спине и дрожью вдоль позвоночника. Запястья Джина в Намджуновых руках кажутся хрупкими, что впору бы испугаться – у Намджуна еще пять минут назад была веревка, плетка и контроль над ним, – но Джин не может, потому что знает: Намджун сам бы никогда и ни за что. Наверное, это Намджуну следовало бы бояться. У Джина на спине вспухают ягодные росчерки чего-то, что могло быть Намджуновой нежностью. Он смотрит на них все то время, что протирает и прикладывает лед к воспаленным местам, не отводит глаз и после – смотри-смотри-смотри, это ты сделал, – и понимает, не вдруг, а как и всегда после такого, что если кому и стоило бы причинить боль, так это ему самому, Намджуну. Он, блядь, заслуживает чего-то такого, чтобы воздалось за все те разы, что он идет на поводу у Джина, покорно находит новое, потому что Джину нужно сильнее, читает отзывы и консультируется на форумах, чтобы было безопасно. Забавно, что больше всего Намджун ненавидит себя не за то, что все это творит – за то, что это воздаяние никогда не наступает само, а он ничего не делает, чтобы его приблизить.

***

Джин – самый большой на свете лжец. Говорит самому себе, что Намджун бы все для него, арбуз в не сезон, альбом любимой группы, который в глухом солд-ауте, звезду с неба. Нет, тут все правда – ну почти, Джин хотел красный арбуз, а не желтый, а вместо звезды в ладошке получил сертификат на нее, – но есть то, чего Джину очень хочется, и Намджун, кажется, никогда не согласится. Джин хочет, чтобы Намджун его трахнул. Выебал. Вставил. Он перебирает синонимы, но вряд ли хоть в одной из вариаций оно будет достаточно убедительным, чтобы Намджун повелся. Они менялись ролями, когда только начали встречаться. Руководствовались настроением и своими желаниями, без ублюдских графиков, хотя им обоим казалось, что было бы забавно – график дежурства по анусу? график раздачи-принятия? (возможно, Намджун притворился, что ему с такого смешно); это было хорошо и правильно, им обоим, блядь, нравилось. Не то чтобы Джину не нравится то, что есть. Намджун горячий в любой позиции, но это странно, что все прекратилось в один миг, и – ебать – если подумать об этом чуть дольше, Джин вычислит этот момент до времени на часах. Но он не. – Джун-а, ты сильно занят? – Смотря что ты хочешь. Джин втискивается в пространство между столом и сидящим в кресле Намджуном. Острый край столешницы впивается в спину, приходится как раз на чувствительное после недавнего место, но Джин не двигается – так он сможет видеть лицо Намджуна, можно и потерпеть совсем немного. У него под бедрами литые напряженные мышцы, и Джин заводится только от ощущения, насколько Намджун сильный и как много всего он может с ним сделать. – Мне кажется, тебе мое предложение понравится, – заискивающе, и Джин видит, как Намджун думает что-то такое, что заставляет его, почти уткнувшегося в чужое плечо, отшатнуться и откинуться на спинку, пытаясь сделать вид, что все в порядке. Джин понимает, что оно не, когда Намджун смотрит ему в ключицы и пытается ссадить его с себя мягко, но настойчиво. – Господи, нет, я блядь не об этом, Джун-а, – пальцами к подбородку, чтобы тот глянул прямо в глаза. – Я просто хотел сказать, что, – ближе, – хочу тебя. Намджун вспыхивает. Он от слов всегда разгорается быстро, от шепота в чувствительное ухо – в секунды, и Джин так любит его порозовевшие мочки и тяжелое дыхание, что чувствует, как сам едва может сделать что-то, что не влажные поцелуи. – Я хочу тебя в себе. – Тебе не нравится...? – Намджун смущается, фраза теряется в сантиметрах между ними, когда он упирается в Джина ладонями, чтобы отодвинуть хотя бы чуть-чуть (Джину, конечно, больше похоже на то, что его отталкивают). Намджун краснеет, когда понимает, что ему придется договорить: – Если я делаю что-то не так, ты можешь сказать, и я все исправлю, честно, ты ведь просто не говорил никогда, и я думал, что все в порядке, – что я тебя устраиваю, – но… Блядь, Джин, если все это время тебе не нравилось, какого хрена я слышу об этом только сейчас? – Джуни, ты самый лучший любовник, который у меня только был, – он пытается Намджуна успокоить и остановить его мысли, которые наверняка уже дошли до того, что Джин мучится с ним каждую секунду каждого дня, но (судя по виду Намджуна, совершенно точно), ему не стоило упоминать любовников. – Твоя дырочка так хорошо принимает меня, такая хорошая только для меня, да? – И ох, Намджун немного твердеет, когда Джин топчется по одному из кинков большого серьезного Джуни. – Ты же знаешь, как мне нравится находиться в ней, как хорошо… Намджун перебивает его: – Если хочешь, я сегодня объезжу тебя? – он краснеет, господи, человек, который наказывал Джина вчера, сейчас алее мака от разговора, и такого его хочется еще больше. – Я все сделаю сам, хен. Ладно, Джину стоит признать, что он почти готов согласиться: Намджун-маленькая стонущая наездница выглядит хорошо, скользя по его члену, но трахающий его Намджун, ради которого он все затеял, слишком – до сухости во рту и рваных выдохов – горяч. – Ты не хочешь меня? – Хен, ты же знаешь, что да. – Тогда почему ты еще не трахаешь меня? Потому что я боюсь сделать тебе больно? – Ладно. Джин не шутит, что это его такого красивого должны умолять разрешить трахнуть, а не наоборот.

***

У Намджуна все-таки есть календарик с зачеркнутыми датами, все из которых хорошие (таких в ряды выстраивается почти тридцать подряд), потому что спокойные, милые, полные нежности дни – ожидание того одного плохого, который затянет все предыдущие чернотой. Намджун исправно тянется чернильным кончиком ручки к очередным цифрам, это напоминание для него, что оно вот-вот, потому что любой из дней, когда он не должен делать Джину больно, идеальный, настолько хорош, что тот, другой, каждый раз херачит по Намджуну все сильнее. Намджун честно готовится, что оно скоро произойдет, у них обговорена сцена и заготовлен реквизит, но ему так хочется, чтобы этот чертов день не наступал никогда, что когда Джин приходит заплаканный, он надеется зажмуриться и открыть глаза в кровати посреди ночи и с прижатым к боку Джином. Не получается, потому что Джин жмется к его боку сам, но вокруг светло и они стоят, и Джин плачет сильнее, чем Намджун когда-либо видел, и он чувствует, что это пиздец. Больше всего хочется прижать Джина к себе и сказать, что все будет в порядке, что Намджун всегда с ним и всегда поможет, что они вдвоем разберутся со всем, а с чем не смогут, от того сбегут, что Намджун позаботится о нем, сделает все-все, только бы тот больше не плакал. Проблема в том, что то, чего хочет Джин и что понимает под заботой, для Намджуна кажется пыткой. Возможно, если бы заботу персонифицировали, это был бы Намджун. В конце концов, это про то, чтобы поступить так, как нужно человеку, о котором беспокоишься, а не как хочется тебе. И что ж, если Джину для этого нужна боль, Намджун весь – забота. Ротанговый прут в руке кажется легким, но тяжелым одновременно. Он протирает влажную лиану медленно, пытается найти удобный хват, желательно такой, в котором он не будет думать, что избивает человека, которого любит, и замахивается на пробу. Намджун тренировался, как хороший мальчик и здравомыслящий человек, понимающий, что так можно покалечить, но когда в комнате не пусто – Джин звездой растянут на кровати, ненавидимая Намджуном веревка вокруг запястий и лодыжек, чтобы тот не дернулся в неподходящий момент – Намджуну кажется, что он не сможет. Столько раз мог, а сейчас, после всех описаний «глубокой мышечной боли» и Джиновых просьб не останавливаться, даже если он будет просить, думает, что вряд ли. Намджун знает, что остановится, стоит Джиновому зеленому смениться на другой, но блядь, нигде не пишут, что делать, если его, Намджунов, цвет красный с самого начала? Он просто дает Джину то, что тому нужно. Намджун повторяет себе, как мантру, не позволяя ей заглушить тик-так секундной стрелки. У Намджуна нет проблемы с ритмом, но мерный звук его успокаивает, пока Джин кричит, не дает сорваться и развязать его (в прошлый раз, когда он так сделал, им с Джином пришлось проходить через все снова буквально через несколько часов – тот думал, что недостаточно хорош, если не смог вытерпеть еще немного). Намджун видит, как Джин напрягает задницу перед ударом, и так это наверняка ощущается болезненнее, чем было бы, расслабься он; Намджун останавливается, когда ему становится больно смотреть на пересекающиеся линии. Он бы пошутил, что эти – красивее известной картины, но правда в том, что они чертов символ слабости. Намджуновой перед Джином, и Джиновой перед обстоятельствами. Намджун почти спрашивает, за что они сейчас расплачиваются, но сдерживается. Какая к херам разница это из-за чьей-то неуместной шутки, придирок руководства или увольнения, он едва ли может придумать что-то (ну, Джин же не мог убить человека?), что оправдало бы его поступок. Джин стонет, стоит лишь легонько коснуться воспалившейся кожи. Намджун не понимает, почему кажется, будто наказывают его самого. Они договаривались на двадцать «сильных, Намджун-а» ударов. Осталась ровно половина, а Джин уже беспорядочный и потерянный, скулит, даже когда просто лежит, и Намджун надеется, что тот скажет цвет раньше, чем он закончит второй десяток. Намджун старается. Считает, делая серии ударов, и пытается утешить, гладит по волосам и говорит, что скоро все кончится. Оно действительно кончается. Двадцатый ложится на кожу жалящим, пробивающим до мышц ударом. Он рассекает кожу, и Джин кричит двадцатый раз за сегодня, но первый – так, как обычно бывает, когда ему достаточно и уже хорошо. Двадцатый удар рассекает кожу, кровь выступает на розовеющей коже, и Намджун не может отвести от этого глаз. Он ударил человека так, что у того лопнула кожа. Он ударил Джина до крови. Джин не понимает, что что-то не так. Ему абсолютно похуй, потому что он чувствует себя хорошо, даже прекрасно. Лучше, чем весь ебаный месяц до этого, и если Намджун застывает за его спиной и подходит спустя какое-то время, он не замечает. Джин лишь предвкушает, как хорошо Намджун сейчас позаботится о нем и как остро все будет ощущаться завтра. Он не видит, что остается от Намджуна.

***

[раньше] – Мне так страшно. Намджун не задает лишних вопросов, потому что понимает, что его ждет ответ, на который он не надеялся, но который пришел к нему с опухшим от слез лицом и шумящим краном из ванны. Джин выходит, уже не пытаясь отговориться тем, что просто хотел в туалет и поэтому просидел там полчаса, или тем, что порезался случайно, когда брился, а не сам, он ведь помнит просьбу Намджуна. Намджун обрабатывает раны, они глубже, чем те, что были в прошлый раз, и он беспокоится. Он в абсолютной панике, проступающей венами на руках и капиллярной сеточкой на ладонях, прижимающихся к ладным бедрам. Он так Джина любит, всего: от календарика боли на ляжках до неудачно осветленных волос – что ему самому этот порез болит, сочится кровью и щиплет под антисептиком. Намджун клеит пластырь, целуя поверх рисунков Гризли, Панды и Белого, надеясь, что росчерк, на нем самом оставленный, ничем не залитый и никем не поцелованный, затянется. – Мне просто кажется, что я ничего не чувствую, – сглатывает, – я действительно ничего не чувствую, а если да, то боль, но не такую, которая освобождает, а ту, из который боишься не выбраться. Я знаю, что я обещал, но я правда не могу, – Намджун сжимает его руку, пока тот говорит. – Иногда я просыпаюсь, потому что не понимаю, жив ли я, и если да, то почему все так, понимаешь? И когда я, ну, – от руки в воздухе расходятся круги, – тогда я чувствую хотя бы что-то. Тогда мне спокойно. Возможно, Намджун понимает, что это не закончится, когда «спокойно» расходится эхо в его голове, голос Джина искажается, с каждый повторением на полтона ниже и грубее. Возможно, он понял это, увидев порезы во второй раз. Джин смотрит на него, вцепившись в руку так, словно Намджун когда-то смог бы ее оттолкнуть, будто он смог бы сказать, что тот псих и ебанутый, толкнул бы речь про понимание и предложил психолога. Джин смотрит на него так, словно все это кто-то уже говорил, теперь оставленный за спиной, но выглядывающий из-за плеча в моменты, как этот, когда больше всего хотелось бы быть только вдвоем. Надо поступить правильно – как и всегда делает Намджун – но правильно у каждого полярное, и блядь-блядь-блядь, Намджун – тот, кто выбирает. – Джин, я не могу сказать, что понимаю, почему ты так поступаешь или поддерживаю, но я, кажется, влюблен в тебя, и я думаю, если ты не против? – у него голос скачет вверх, Джину от тихого визга смешно, – может, я мог бы тебе с этим помочь? – исправляется: – не в смысле отправить тебя к врачу, а в смысле, чтобы тебе не приходилось делать это самому? И если Джин думает, что Намджун – тот самый, когда впервые говорит про свой секрет, то уверяется в этом тогда, когда Намджун его принимает. – Я люблю тебя. Намджун думает: «Вдвоем мы сможем и без крови, правда?». Намджун думает: «Он говорит, что любит меня. Он говорит, что ничего не чувствует. Разве это ничего?». […]

***

Сначала Намджун чувствует себя – в какой-то момент ему стало стыдно, когда Джин не – мразью. Он не спит всю ночь, пересчитывая лампочки на потолке, не в силах повернуть голову и взглянуть на Джина. Тот лежит на животе раскрытый, Намджун не хочет думать, почему, но думает. Перед глазами вместо колб светильников светлая кожа, то и дело исчезающая под ротангом, и кровь. Ее немного, она быстро остановилась, но засочилась снова, стоило Джину сесть. Джин сказал «спасибо» за то, что он отхлестал его деревянной палкой. Намджун ответил «пожалуйста». Он помнит, как говорил Джину, что не понимает, как это, когда пусто настолько, что не уверен, жив ли. Что ж, он скажет, что понял. И что больше не может так. (Если у Джина внутри уголь, то у Намджуна – угли. Крохкие, светлые и сгоревшие совсем. И он так слаб.)