Three is enough

In your arms I’m safe and sound

Sofia Carson — I didn’t know

Лера проснулась от странного дискомфорта, чувствуя неприятную пульсацию в затылке от плотного контакта с чем-то твёрдым и холодным. Она сонным взглядом окинула пространство вокруг. Напротив неё располагался ряд жёстких железных сидений, выкрашенных в нейтральный серый цвет. За ним белая стена с плакатами с мелким шрифтом. Соколова медленно осознавала произошедшее. Над проёмом между залами часы показывали три часа ночи. Мышцы ныли, она потянулась, а с плеч соскользнула мягкая тёплая ткань. Она выделялась из обстановки. Бежевая с пушистым ворсом. Она пахла знакомым девушке кондиционером для белья. Лера провела по пледу ладонью, пытаясь собрать мысли вместе. А затем вскочила и бросилась к стойке сестринского поста. Девушки вежливо и тихо потребовали документы, а у Соколовой в голове возникло дежавю. Её документы остались в сумке в машине Свята. Она вернулась на то место, с которого вставала. У неё не было телефона. Она старалась считать до десяти про себя чтобы успокоиться. Так прошло несколько минут, когда она посмотрела на часы в двадцатый раз за это время в проходе возник Репатов. Она окинула его взглядом словно впервые. Его светлые глаза отражали необычайную усталость. На нем был тот же свитер, что и в минувший вечер. В руке, на которой блестел циферблат его часов, он сжимал бумажный пакет. — Проснулась? Он присел рядом, выставляя перед собой то, что принёс. Лере в нос тут же ударил запах еды. А живот болезненно заурчал. Она молча смотрела как он открывал упаковку, доставая бутылку воды, какую-то выпечку, которую она любила брать в сетевой кофейне рядом с университетом. Он протянул ей влажную салфетку. Она боялась, что её «спасибо» прозвучало слишком тихо, но он без сомнения услышал. Кивнул. Когда круассан почти закончился, она услышала шум на лестнице. А стоило ей проглотить последний кусочек, как перед ними из входной двери появился Свят. Он держал её паспорт. А Лера вдруг вспомнила, что бежевый плед всегда лежал в Пашиной машине. И когда её пустили в палату её матери, когда врач на ночном дежурстве убедил в том, что всё страшное позади, она не была уверена, что понимает свои чувства. На часах четыре утра, она договаривается с врачами чтобы остаться в больнице. Но когда выходит к Паше и Святу внутри всё дрожит. Она даже не понимает. — Испугалась? — тихо прошептал Шереметьев. Лера не понимает, что плачет. Только когда они подходят ближе, обеспокоено осматривая её, она начинает чувствовать жжение в уголках глаз. Приступ её матери, звонок из реанимации вчерашним вечером, то, как она бросилась в больницу. Как набирала Святу просьбу привезти её, забытый в спешке паспорт… Бессонная ночь, но испуга она словно не прочувствовала. Она не могла противиться порыву. Сделать три шага в их сторону. И прижаться к ним, неуклюже обхватывая обоих. Чувствуя короткие волоски ниже затылка Шереметьева, сильный пульс Репатова под кончиками пальцев другой руки. На ухо тут же начался успокаивающий шёпот. Она даже не понимала, чей именно. Какие-то слова о том, что всё закончилось, всё хорошо. Только вот плакала она не из-за того, о чем думали они. Тёплые. Они оба были очень тёплыми. Руки на спине, на талии. Пытавшиеся успокоить её разыгравшиеся эмоции. И даже когда они уходили, Лера сдерживала оставшиеся слёзы, чтобы не пугать их. Догадывалась, они не уйдут, если она продолжит. Только оставшись одна, она не смогла больше сдерживаться. Микс чувств, которые она не до конца понимала. Не могла отделить одно от другого. Но, что она на самом деле поняла? Она смотрела на плед на подоконнике палаты, которую постепенно освещал свет рассвета. На пакет с остатками того, что купил Репатов, на тумбе. Раньше она не знала, что такое любовь.