ты спишь?

В номере темно, тишина разъедает мозг медленно, но уверенно, не давая спокойно продохнуть. Мысли навязчивые вновь лезут в голову, поднимаясь со дна сознания и в этот же миг опускаясь обратно на дно, только на этот раз забирая Курседа с собой. Всё пространство в глазах затянуто чёрным бархатом, Курсед не двигается уже минут пять, мимо ушей пропускает все звуки посторонние, а в руке крепко сжимает открытую бутылку вина. Страшно думать о будущем, но ещё страшнее вспоминать прошлое. От этого факта Курседу ни горячо, ни холодно, он к своим эмоциональным качелям давно привык, вот только объяснения этому не нашёл. Сложно описать своё состояние другому человеку, когда ты сам в душе не ебёшь, что с тобой происходит, поэтому Курсед даже не пытается об этом говорить. Курсед бутылку полупустую ставит на пол, прекрасно зная, что запнется за нее потом и прольет всё содержимое, но сейчас так похуй почему-то. — Ты спишь? Нечеткий взор устремляется на соседнюю кровать, со стороны которой уже не доносятся трендовые звуки из тиктока, а яркий экран телефона больше не отсвечивает в зеркале. Силуэт Акумы разглядеть трудно, взгляд напрочь отказывается фокусироваться, поэтому Курсед ориентируется исключительно по размытым границам. Акума переворачивается и глаза на потолок поднимает, вздыхает тяжело, словно битое стекло в лёгких перекрывает кислород и режет изнутри. — Нет, — выдавливает единственное слово, — Пиздуй к себе. Никакой агрессии. Акума слабо улыбается, продолжая смотреть в стену и прикидывая, что выспаться снова не получится. Мягкий голос превращается в белый шум в голове Курседа, он за бутылкой тянется вслепую, дрожащими пальцами перебирая в темноте. — Бля, я просто думал, что было бы, если бы мы не познакомились тогда, — два глотка вина позволяют вернуться в реальность, отчего-то становится так холодно, только в груди пылает одновременно тревожность и эйфория. На фоне этого диссонанса эмоции то хлещут через край, то заглушаются совсем. Из бездны апатии выбраться непросто, но Курсед, окрылённый мимолётной идеей, взлетает каждый раз так высоко, забывая, что падать снова будет пиздец больно. Голос Курседа едкий и горький, острый как нож, он застывшую тишину разрезает ловко и остаётся осадком на глубине сознания. Слова Курседа скупые, монотонные и бесцветные. Как будто ты куришь в первый раз — горло обжигает от одной затяжки, появляется желание прокашляться, давишься дымом и противоречивыми ощущениями, однако позже миришься с этим и привыкаешь, пополняя список зависимостей. — Я бы загнулся где-нибудь давно, — Акума издает тихий смешок, так и не решаясь повернуться в сторону друга. Бредовые мысли Курседа посреди ночи он всерьез не воспринимает, они сливаются в одно месиво, которое Акума забудет уже спустя пару часов, — А ты бы спился, алкаш ебаный. Акума встаёт неуверенно, к Курседу наклоняется и аккуратно за запястье хватает одной рукой, второй же забирая стеклянный сосуд из цепких объятий тонких пальцев. Дно бутылки соприкасается с поверхностью стола с характерным звонким звуком, Акума молча возвращается на кровать, к окну отворачиваясь. Последние слова Акумы эхом разносятся в голове Курседа, он бесцельно воспроизводит их снова и снова, пристально смотря на неподвижную фигурку друга на соседней кровати. Правда уже не обжигает так сильно, не оставляет ощутимых следов, что каждый раз напоминали бы о подобных ночных разговорах. На лицо кривоватую ухмылку натягивая, Курсед поднимается и, постояв в минутном ступоре, принимается двигать кровать, избавляясь от узкого прохода. Желание уйти в свой номер испарилось ещё несколько часов назад. Наедине с самим собой становится только хуже, для Курседа общение, как вода, сколько бы он это не отрицал. Раньше бы он предпочел разлагаться в одиночестве, безуспешно пытаясь внушить себе, что так и должно быть. Сейчас вряд ли получится — присутствие Акумы не даёт впасть в тильт, не даёт окончательно потерять интерес к жизни. И Курседу трудно это признавать, ведь проще врать самому себе, на деле чувствуя искреннюю привязанность, растущую с каждым днём. — Ты долбаеб? — ощущая рядом с собой тепло чужого тела, Акума расплывается в неподдельной улыбке. Внимания не обращает даже на стойкий запах перегара, витающий в воздухе. — Нет, ты, — Курсед пододвигается ближе, со спины обнимая, а у Акумы дыхание перехватывает от прикосновений как в первый раз. В чужих холодных руках тело становится ватным, а сердце бьётся часто-часто, грозясь сломать ребра. Курсед носом утыкается куда-то в шею, опаляя кожу бледную каждым своим вздохом. Акума привык засыпать один, но он будет конченным пиздаболом, если скажет, что такой расклад его не устраивает.