недоразвитые крылья Нефилима

Икар мастерит свои крылья прямо здесь, за Куполом, притащив сюда всю аппаратуру; и Бруту пришлось нести чуть ли не половину лаборатории. Он, первый гений Полиса, слаживает полые железные кости с проводами медных жил и сухожилий, алюминиевые блестящие перья одно к другому. Брут об такое перо и режется; белый металл обагряется кровью. Недоразвитые крылья Нефилима Персей не сводит с них глаз. – Эй, Бродяга! Иди к нам! – Икар окликает "главного по работе с молодежью Окраин". Брут стоит рядом и щурится на огонь; ему кажется, что в темноте изгой смотрит именно на него. Наваждение недолговечно – тот недобро склабится и отворачивается. Дикий волк горбится у костра, кутается в эти свои странные заношенные тряпки. – Нахер оба идите! Не поднимут меня в воздух, хоть ты тресни… – Я что, неясно сказал? Нахер пошёл отсюда, или я за себя не отвечаю! ...хоть убей. Он смотрит на подошедшего снизу вверх, задрав голову, но дружелюбности ему это не добавляет ни на грош, какие уж там сребреники. Золотом и огнем отливает браслет на чужой руке. – Просто поговорить хотел, – этот второй, ну просто ангельски смазливый, улыбается, – Не нравится Икар? Я понимаю, сам его выношу иногда с трудом. А ты… Плоть глупа и оттого неумолима А он срывается с места на нагретом бревне. Вопреки всем хвалебным рассказам Барда и Музы о его ловкости, о его природной силе и мощи, будто бы правда волчьей, неловко, как если бы его скрутило спазмом, клонится к земле. И сбегает в ночной лес. Разум бегает по грани Обезумевшим зверьком Бродяга в бешенстве от боли срывает с себя одежду, именно срывает: трещит по ниткам старая ткань, трескается незажившая и присохшая к тряпкам и бинтам кожа, лопается и течёт мутной сукровицей тонкая кожица. Волк воет. Недоразвитые, переломанные, испачканные в дурной крови и окраинной пыли, жалкие крылья вскидываются, причиняя боль, и тут же безвольно опускаются. – Бродяга?.. – из-за изматывающей боли он не услышал ни чужих шагов, ни чужого голоса совсем рядом. Квазиангельский уродец (В чужом взгляде отвращения не сыскать даже на дне зрачков.) – Ты поэтому сбежал? И те крылья ненастоящие поэтому ненавидишь?.. – Потому что! Вам не понять! Крылья не созданы для этого, люди для этого не созданы! – он кричит, срывая голос. Кричит не на Брута, даже не Бруту, и тот его не перебивает. Я лежу на алтаре Персей злится и обнажает самое нутро, злится, и не может остановиться перед ним, перед тем, кто случайно стал свидетелем его горя и тайны. – Они не растут, они не вырастут! Они гниют! Им ничего не помогает! Никакие несчастные помойные травы Барда, им ничего не… Будто падая в колодец... – Могу помочь я. Персей скулит. И соглашается. Брут, прежде чем шагнуть волку за спину, достаёт из белой, почти флуоресцирующей, с красным крестом поясной сумки антисептики и чистые бинты. Показывает. Бродяга кивает и поворачивается сам. Брут осторожно ведёт рукой по костям крыла. Лопатка, плечо, луч, локоть… Вывихнутое запястье. Предупреждает: – Кость неправильно стоит. Будет больнее, если я её не вправлю. Бродяга кусает собственную ладонь, в ожидании боли сжимаясь ещё сильнее. Боли нет: он просто прижимает ватное слабое крыло к груди, давит всего на одну точку, даже без пресловутого щелчка, какой бывает на затворе пистолета. Крыло расправляется бесшумно и безболезненно. Персей даже оборачивается, не веря; вот теперь он может им взмахнуть, почувствовать ветер, взмахнуть… Ослабевшее и не привыкшее к таким нагрузкам, оно всё равно остаётся безвольной грудой перьев у городского в руках. Тот осторожно помогает его сложить и больше не тревожить. Брут отфыркивается от налетевших на него перьев, но не возмущается. Со вторым крылом легче; оно целое, без вывихов и переломов, только там, где должно расти новое оперение, белоснежный мягкий пух, у него сплошная рана, разодранная воспалённая кожа. Брут снова предупреждает, что собирается делать, но стоит ему прикоснуться хоть каплей антисептика к самой малой ранке – и с ног его сбивают оба крыла. И ведь винить некого; волк сам шипит от боли. Пробуют снова; в этот раз Брут больше дует, чем вообще что-либо делает, и пыхтящий Бродяга выдерживает всю процедуру. Крылья они бинтуют уже сообща, почти играючи перекидываясь мотком бинтов. ("Апорт!" Брут не командует на каждый меткий бросок только из-за природной скромности.) Зато он поддается другому порыву, и роется рукой в аптечке. Достаёт и протягивает на ладони несколько мятных леденцов. – Бери. – А это обязательно? – Да, – он едва ли сдерживает улыбку, благо, что в темноте не видно. (Мутировавшему зрению изгоя всё видно.) – Да, это самое важное, там главное лекарство, его надо держать во рту, пока не рассосётся, и ни за что не выплёвывать. Персей осторожно разворачивает шуршащий фантик, съедает леденец прямо с ладони. Этой же ладонью зажимает себе рот, когда на языке разливается сладкий вкус. Широко распахивает глаза, пялится на Брута, и тот одобряюще показывает большой палец: – Каждый день принимать надо. Как закончатся – я принесу ещё. (А с этими сияющими голубыми глазами-фонариками дорога обратно к костру веселее.) *** В следующий раз он честно приходит один: – Привет? – О, ты пришёл. – Я же обещал. – А я всё твоё лекарство уже съел. – он фырчит, задрав нос и раздувая ноздри, – Ты же всё равно обещал придти. Брут широко улыбается, протягивая пачку разноцветных леденцов. И в ответ видит такую же открытую улыбку. – У тебя и клыки есть?! Покажи! – От… Отойди! Укушу!.. Кушу!.. От нахальства и от дури Не излечит даже личный нефилим. *** (Даже зажившие, крылья правда не в силах поднять его в воздух.) (Для ощущения полёта Персею теперь достаточно Брута под крылом.)