Эти люди – гнилая рыба, вся Америка – жадная пасть. Но Россия – вот это глыба! Лишь бы только — Советская власть.

      Предложение о переезде из России в Штаты стало большим удивлением для писателя, так как он и так согласился на путешествие по другим странам с трудом, делая все лишь для Айседоры, новоиспеченной жены поэта, а потому довольно сильно задумался. Он бы конечно мог переехать в Америку, о чем мечтали в то время все русские мещане, однако какая то печаль одолевала блондину с приходящими мыслями о том, что придется покинуть родные края, оставить те красоты русской земли, что всегда являлись вдохновением для Сергея. Оставить Россию…       Он с трудом пересилил себя, давая согласие на переезд Дункан, что была готова светиться от радости и зацеловать своего мужа, однако она видела его состояние, о чем на сильно ломанном русском и поинтересовалась. А Есенин мог лишь молчать. Он не мог объяснить шатенке то, что Родину он любит больше, чем просто страну, он любит как… как человека. Как олицетворение всей необъятной русской души, как Ивана Брагинского.

***

      Впервые их встреча произошла в Москве, когда поэт стал достаточно известен, когда воцарила советская власть и уже официально появилось такое государство как СССР. Сергей приехал в Москву по приглашению своего друга — Анатолия Мариенгофа, что был очень и очень рад встретить своего дорогого друга. В следствии этого два поэта в день приезда блондина, сразу же после представления Есенина в литературном кружке направились омывать переезд имажиниста.       Сказать, что они напились — это ничего не сказать. Сережа даже несколько раз хотел спровоцировать драку, однако заботливый друг не позволил этому свершиться, извиняясь вместо голубоглазого и пытаясь замять все те конфликты, которые он собирался учинить. По итогу, где то в полночь Анатолий ушел к себе на квартиру, при этом позвав с собой и Есенина, однако тот отказался, ссылаясь на то, что у него есть желание чуть больше побродить по ночной Москве и осмотреть ее. Пьяный товарищ лишь пожелал блондину удачи, когда он удалился к себе на квартиру.       Прогулка длилась около часа, за который прохладный воздух и время смогли частично вывести алкоголь из тела голубоглазого, пока юный поэт не остановился у очередного кабака, к которому его привели его собственные ноги. При входе весела небольшая вывеска, что гласила «Кудлатый мишка», видимо, такого было название этого заведения. Само здание было отнюдь не большим, среднего размера, даже приближенное к какому нибудь не большому кафе, стены которого были окрашены пастельно-голубой краской, что со временем померкли, приобретая более серый оттенок.       Пройдя внутрь здания писатель осмотрелся. Помещение было не богато, хотя достаточно уютно расставлено. Несколько столов, вокруг которых стояло по три-четыре стула, и главная стойка, за которой сидел трактирщик, мужчина лет сорока от роду, в руках которого была газета, с виду перечитанная не раз. Хозяин заведения заметил Сергея не сразу, только когда тот уже подошел к стойке, опираясь на нее и ожидая, пока мужчина обратит на него внимание.       Заметив движения не далеко от себя мужчина вздрогнул, поворачивая голову в направлении где только что примостился Есенин. Сразу же на лице трактирщика возникла дружелюбная, отнюдь не выдавленная улыбка, после чего он встал с места, и положив газету на небольшую тумбу, что стояла под стойкой, подошел ближе к блондину, интересуясь, что бы тот хотел выпить в такой прекрасный вечер, не смотря на то что время перевалило за половину первого ночи.       На лице писателя появилась задумчивость. Что он только не успел выпить за прошедшую дружескую встречу, спонсируемую из кармана Анатолия и его друзей, так что вариантов, чем бы потешить душеньку, и еще на шаг приблизиться к убийству печени, было не так уж и много. Однако вскоре, буквально за минуту раздумий, голубоглазый поднял взгляд на мужчину, произнося:       — Налей-ка мне, добрый человек, «Московской особой».       Трактирщик молчаливо кивнул, отправляясь за напитком в комнатку, где хранился алкоголь, что редко заказывали прибывшие к нему в заведение. Оттуда он вышел минуты через две, может три, писатель не засекал, ведь не совсем протрезвевшая голова не смогла бы нормально мыслить, не путая при этом последовательность чисел. Но долго ждать не пришлось, и вот уже стопка стоит перед блондином, а рядом и мужчина, наливший ее и с интересом оглядывающий писателя.       В мгновение ока стопка со сладкой водкой оказалась внутри писателя, после чего он улыбнулся и потребовал еще, на что трактирщик довольно быстро подлил в граненый бокал явно не трезвого молодого человека, все так же молчаливо наблюдая за ним. За второй стопкой пошла и третья, за ней четвертая, и так, даже не заметив того, Сергей поглотил всю бутылку алкоголя. Это добавило ему румянец на щеки и разговорчивость, что было некуда выместить, ибо в трактире находился только он, да и сам владелец сего заведения.       Не зная что делать, Есенин уже решил окончить сей чудесный вечер, доставая из кармана деньги на оплату выпитой им «Московской особой», как неожиданно для него в столь поздний час в заведение пришел еще один посетитель. «Какое совпадение!» — радостно подумал поэт, а сам лишь хмыкнул, поднимая хмельной взгляд на прибывшего человека. Какого же было удивление парня, при виде пришедшего.       Незнакомец, что на мгновение показался кем-то, кого Сергей мог до этого видеть, однако он сразу же отмел эту идею, так как сто процентов мог бы запомнить такого человека, аккуратно прикрыл за собой дверь, а после легким-неспешным шагом направился к трактирщику, как показалось поэту. Мужчина присел на соседний от есенинского стул и повернувшись к нему всем телом посмотрел в глаза, пока на его лице расплывалась дружелюбная улыбка.       Одет прибывший был в пальто бежевого цвета, подходящее под весеннюю погоду за окном, темно коричневые сапоги, чей верх скрывался под полами пальто, и странный, будто побитый временем нежно-розовый шарф. Белые же, как первый снег, волосы, что опоясывали приятные черты лица незнакомца резко контрастировали с его глазами, что в полу-тьме казались писателю двумя светящимися аметистами. Да уж, ни у кого Есенин не видал прежде таких глаз, что, если присмотреться в их глубины, одновременно вселяли легкий страх и странное успокоение.       — Что ж, раз уж мы тут вдвоем, то думаю что мне следует представиться, — разбил царившую тишину голос незнакомца, — А то пить в одиночку мне не хочется, это вроде как алкоголизм, — от собеседника послышалась усмешка, — А тут как раз нашлась компания. Меня зовут Иван, Иван Брагинский, если сильно интересно.       Сережа склонил голову на бок, улыбаясь новому потенциальному собеседнику и слушая его, пока в голове отмечал насколько у него приятный и спокойный голос, хотя чувствовалась в нем нотка некоей стали. Как только тот замолчал, то блондин вспомнил, что ему тоже следует представится.       — Сергей Есенин. Поэт и писатель, — последние два слова парень добавил как бы не осмысленно, лишь потом, после сказанного, замечая это.       — Приятно познакомится, — ответил сиреневоглазый, а затем повернулся к трактирщику и произнес, — Бутылку водки, а на закусь, — Брагинский на мгновение призадумался, после чего выдал, — А на закусь огурчиков и помидорчиков соленых, да с хлебом черным.       В мгновение ока перед потенциальными собутыльниками возник бутыль с прозрачным алкоголем, к рюмке Сережи была приставлена еще одна, предназначенная для Вани, а через какое то время стояла и тарелка с овощами, вторая, находившаяся чуть левее, с хлебом. И вот уже рюмки заполнены доверху, а держащие их молодые люди задумались над тостом.       — А давай-ка выпьем за знакомство? — всплыла в голове Есенина потенциальная идея для тоста, и после ее озвучки светловолосый довольно кивнул, чокаясь и заливая в себя водку будто воду, в мгновение проглатывая ее и даже не морщась. Так же поступает и голубоглазый, тут же отправляя в рот кружочек огурца.       — Между первой и второй, перерывчик не большой, — говорит Иван и наливает новые сто грамм себе и поэту.       Звон соприкасающихся стопок, а затем хруст овощей, слышимый со стороны блондина, в то время как Брагинский отрывает кусочек от хлеба, и вдоволь насладившись его запахом закидывает в рот, неспешно пережевывая.

***

      Около двух часов прошло с момента знакомства поэта и Вани, и за время, которое ушло на вспоминания всех существующих тостов и выдумку новых, а так же плотное общение, мужчины успели разговориться, от чего Сережа, на пьяную голову, мог спокойно заявить, что нет в мире того человека, что понимает его лучше светловолосого собеседника, найденного в небольшом трактирчике Москвы. Можно было бы сказать, что сам бог послал писателю такого товарища, да только вот стоило забыть о нем, ведь религия в его нынешнем государстве была под запретом и царил атеизм.       Когда алкоголь второй волной затмил сознание писателя, то его товарищу пришла в голову здравая мысль о том, что и не плохо было бы подышать свежим воздухом, проветрить, так сказать, голову. И с такими мыслями новообретенные друзья покинули заведение. Точнее, на ногах трактир покинул лишь Иван, перед этим попрощавшись с его приветливым хозяином и оплатив тот «банкет», что успел пройти за два часа прибывания его и поэта в этом месте. Сережу же пришлось чуть ли не выносить, так как стоять на ногах сам он не мог. Оставалось лишь надеяться на чудодейственный свежий воздух, что должен привести сознание блондина в относительно здравое состояние.

***

      К слову, мысли Брагинского оказались верны, и уже через пятнадцать минут на улице, обдаваемый порывами холодного ветра разум Сережи медленно начал вновь функционировать. Через четверть часа прогулки блондин был относительно в себе, а через час уже был достаточно трезв для осмысленной речи и диалогов.       Ноги новоприобретенных друзей как то сами по себе привели их на мост, с высоты которого Есенин и Брагинский наблюдали за мирно текущей, но в то же время величественной в своем спокойствии рекой. Стоя возле перил, что удерживали парней от падения они наблюдали за отражением ночной Москвы и множества звезд, что были рассеяны по всему ночному небу и светились маленькими алмазами в зеркале-реке.       — Сереж, а вот обмолвился ты еще при знакомстве мне, что поэт и писатель ты, но не сказал про что пишешь, — произнеся это Ваня перевел взгляд на Сергея, — Так поделись же, интересно ведь.       Блондин поднял взгляд, осматривая лицо друга, и подмечая про себя что цвет глаз его, прежде будто с потаенным льдом в них, за это время будто стал более мягким, фиалковым что ли, или цветом напоминающим орхидеи. Эти цветы он видел всего лишь раз, они были не распространены и встречались крайне редко, но приятный цвет их запал в сердце поэта. И почему то он чувствовал что то странное в душе, от чего незамедлительно, спокойно ответил:       — Родина — вот о чем глаголют мои стихотворения. О том, как прекрасна она, поля и просторы, реки и горы. О том пишу я, как широка и открыта душа русская, светлая, всепрощающая и поистине великая! О красотах Руси, и о любви к ней пишу я, и не могу иначе! Люблю я Россию всем сердцем свои и душой, готов хоть тысячу, хоть десять тысять стихов посвятить! — с каждым словом голубоглазый говорил все громче, а огонек в его глазах разгорался все сильнее. Когда же он заметил, что чуть ли не перешел на крик, то стушевался, отвел взгляд вниз, а затем продолжил, — Еще о революции писал я, но на эту тему более значимы стихи Маяковского, знаешь такого? Тоже поэт, стихи пишет, — смутившись Сережа поднял взгляд на Ивана, — Надеюсь, что последние мои слова мы можем удержать в тайне? Я про то, что в этом плане он пишет лучше...       Ответом блондину послужил молчаливый кивок и мягкая улыбка, что расплылась на лице Брагинского при душеизлияние поэта, все крепче и крепче закрепляясь и рассылая по телу приятное легкое тепло, что согревало в разы сильнее пальто и, ставшего любимым за столько лет ношения, шарфа.       Заприметив странную реакцию на его слова, ведь даже не смотря на то, что Ваня, как и он, мог быть поистине сильным любителем Родины, но после слов о Владимире Владимировиче на его лице не было даже намека на усмешку или подкол, от чего писатель заинтересовался и спросил:       — Вань, а что ты так странно смотришь? Смеешься надомной али другая причина есть? — нет, он знал что насмешки в этом взгляде нет, однако из интереса задал сей вопрос.       — Нет, не смеюсь я, да и не посмел бы, учитывая с каким интересом и даже гордостью в голосе говоришь об этой теме. Однако ежели расскажу тебе причину, то смеяться будешь уже ты, или по просту не поверишь. Признаться честно, будь бы я на твоем месте, тоже бы отнесся к подобному заявлению с сарказмом.       Однако эти слова загадочного друга вызвали еще больший интерес к его персоне и буквально вынуждали блондина поинтересоваться: «Почему же?». И с детства являясь человеком очень любопытным писатель все же не сдержал внутри вопрос о причине такой реакции Ивана. И ответ, прозвучавший от собеседника, был таким же странным как и его реакция, заставляя задавшего вопрос застыть и задуматься, дабы понять его смысл.       — Обо мне не часто говорят подобное, Сережа, — с каким то грустным смешком произнес фиолетовоглазый, разворачиваясь и вновь устремляя взгляд в воду, а затем резко поднимая голову наверх и взирая на ночное небо, — Очень не часто. Нет, конечно, остальные люди тоже могут произнести что то подобное, однако случается подобное редко, про других я вообще молчу.       Осознание пришло не сразу, для его осмысления потребовалось время. Ни о чем говорить Брагинский, ни кто такие эти «другие». Но когда до Сергея, спустя минут десять, а то и более, голубоглазый, признаться честно, не считал минут которые истратил на осмысление сказанного, все же дошел смысл слов…       Парень с читаемым в глазах, да и в принципе на целом лице, шоком поднял голову, не в силах что либо сказать или сделать, уставившись на немногословного собеседника. В смысл, что наконец то дошел, верилось с трудом, да и мало ли что Брагинский имел ввиду. Однако что-то в глубине души поэта подсказывало ему, что сказанные Иваном слова — чистая правда, и он и взаправду…       — Думаю, что ты уже успел догадаться. Ты, Сереж, парень не глупый, это я при первой нашей встрече уяснил, — почувствовав на себе непонимающий взгляд Россия пояснил, — По идее, ты не можешь помнить полной встречи, но я могу кратко тебе ее пересказать.       Сергей, воображаемо подобрав свою отвалившуюся челюсть с земли отперся на перила перегородки, ведь ноги не могли ему служить должным образом. Кивнув, Сережа без слов дал согласие на продолжение повествования.       — Это происходило еще в году шестнадцатом. В тот день ты имел честь встретиться с императрицей Александрой Федоровной и ее четырьмя дочерями, и даже зачитал им свое стихотворение. Сейчас я не припомню его названия, как никак прошло более 5 лет с того момента, вроде бы «Младым царевнам», или что то в этом духе… Не суть. В этот день, вечером, состоялся небольшой званный ужин, на котором мы и познакомились, — РСФСР тихо хихикнул, вспоминая тот день, — Ты тогда был пьян жутко, так что не удивительно что подобная встреча могла выйти из памяти. Нас — стран, обычные люди и так достаточно быстро забывают, не говоря уже о том, чтобы быть подшофе.       На этих словах диалог их неожиданно прервался, ведь к месту где беседовали парни подъехала черная машина, из которой высунулся водитель и посмотрев на собеседников устремил взгляд на Россию, после чего сказал:       — Иван Федорович, вас там ваши сестры да вождь потерять успели. Вам следует того, этого, домой вернуться, переживают ведь, — как то неловко произнес водитель, переводя взгляд с Ивана на Сергея и назад.       — Что ж, думаю на этом наша вторая первая встреча окончена, — проговорил Брагинский, при этом поворачиваясь спиной так, чтобы водитель не видел его взаимодействия с блондином, — Прощай, Сережа, чувствую я, что мы скоро встретимся, а коли не встретимся, так я сам тебя найду, однако чувствую, что этого и не понадобится.       С этими словами он оставил мимолетный поцелуй на лбу поэта, и отстранившись он растянул рот в улыбке, после чего развернулся и направился к машине, сев в которую уехал куда то за город, оставляя Есенина наедине с собой в раздумии и с полной головой различных мыслей, что никак не могли вязаться меж собой.

***