What awaits us?

Перед глазами лопаются какие-то невидимые нити, заставляя мигать тусклый свет, сочащийся под слипшиеся веки. В окне мутнеет фонарный столб, изъеденный ржавой водой и гнилью. По белоснежным стенам скачут грязные тени, обрывая своими зубами обшарпанные края обоев, пока искрящие приборы монотонно пищат в углу комнаты. Холод, струящийся по полу, стекает по ногам, заставляя кости внутри трещать. Заварив затхлый пакетированный кофе блондинка приземляется на стул, одиноко стоящий подле больничной койки, горько усмехается собственным мыслям. Не замечает, как по щекам стремительно скатываются солёные дорожки, сырыми пятнами растворяясь в бескровном шёлке рубашки. Куда можно идти, когда день кончается, не начавшись? — Состояние стабильно тяжёлое. Пациентка без сознания. Ушиб головного мозга, субдральная гематома, изолированный перелом рёбер... — слова теряются на краю сознания, а отрешённый, нечеловеческий голос рвёт сосуды внутри. Этери, не в силах принять реальность происходящего, качает головой в ответ на бестолковый пересказ диагноза реаниматологом, который успела подцепить в одном из документов, и неотрывно всматривается в бледное, будто бы незнакомое девичье тело. Взгляд прикован к следам от катетеров, скручивающих тонкие руки, бегущим широкой сеткой до самых плеч венам. Каждая неровность сухой кожи вызывает горькое чувство тревоги, что мешается на языке с обжигающим напитком. В отголосках памяти фейерверками взрываются отрывки минувшего шоу. Голову ударяет свет. Грязный, пластмассовый, похожий на освещение в замызганных хостелах, съедает парящий над ледовой ареной силуэт. Хрупкая девушка, ранее казавшаяся столь наивной, доверчивой, за доли секунды меняется в жёсткую и решительную. Она, будучи на поводке у вызубренной до боли в зубах музыки, тянет измученные кисти к небу, хватаясь за него пальцами, неустанно кружит в известном только верным конькам танце и подобно сирене манит за собой затаившие дыхание трибуны. Сегодня в кольце бортов заключен человек с другим взглядом, другой целью, учащийся делать выбор в пользу себя. Блондинка не находит в нём маленькой, но искренней девочки по имени Женя с отливающим безумием огоньком в искрящихся глазах. Она смотрит, вдохновляясь болью, которую отныне другой человек старается излечить, заявляя, что ничего больше не будет прежним. Пахнет храбростью, холодом и решительностью. Брюнетка выводит тонкую гравировку, стучит зубцами, оставляет за собой дорожку, напоминающую красную нить, по которой можно будет вернуться назад, если спортсменка заплутает, и взмывает в воздух, словно птица, выбравшаяся из тесной клетки. Особенно внимательные зрители замечают, как из раза в раз подрагивают её губы - девушка напевает себе под нос, нашёптывает льду что-то неясное, делясь волнующей юную душу историей. Хотя Тутберидзе мерещится, будто она утопает в безмолвном крике: та надрывается в унисон звучащей мелодии. Лёгкий сквозняк относит шум на метры, ища того, кто услышит, кто поймёт, даст волю морю, усмирит бушующий в груди шторм. Кажется, ещё пара мгновений, и глаза начнёт жечь, словно фигуристка — солнце, на которое ты смотришь в очках. Медведева бросает в её сторону мимолётный, полный понимания и по-детски честного сожаления взгляд, а сразу после резво уходит в заклон. Убивая констрастами движений, собирает во вращении противоречивые чувства, растворяется в реалии всего мира. Ни одной мысли не остаётся, ведь она, преисполненная аурой гордости, забывает навсегда, оставляя всё под этим чёртовым куполом. Женщина жмурится, стоит подопечной из оставшихся сил сорваться в тройной сальхов, когда на его месте должен быть двойной аксель, и сжимает кулаки до выступающих на бледной коже кровавых подтёков, когда над площадкой разносится оглушающий гул звякнувших лезвий. Музыка затихает, пропуская в атмосферу томные вздохи напуганной публики, пока время намертво замирает. Она распахивает глаза, в ужасе натыкается на безжизненно покоившееся у одного из бортов тело, но не смеет двинуться с места, ведь ноги опоясывает холод. Смотрит, как кровь цветами расползается по прозрачному одеялу льда, а потом плавно исчезает на фоне саднящего бардовыми оттенками платья. Рядом начинают суетиться медики, которые окружили спортсменку подобно стервятникам, дожидающихся погибели новоиспечённой жертвы. — Прости, — виновато вырывается из груди. А следом — тьма средь сизой суматохи. Закрывая лицо руками, Этери не знает, как справиться с чувством вины. Она, пожалуй, впервые не знает, что говорить, во что верить. Верить ли? Как бы сложилась ситуация, не будь того несчастного разговора в преддверии выступления?

***

День истоптан. Зима поселяется в каждом выдохе, но редкие, ещё отдающие холодом солнечные лучи освещают запачканные серой истомой недели. Каждая частичка воздуха сейчас пропитана вселяющим надежду запахом грядущей весны, и хотя от перелива грязного снега рябит в глазах, вьющиеся за окном снежинки не отпускают взгляд. Белокурая, схватившись за обжигающий фарфор кружки продрогшими пальцами, разглядывает на стекле незамысловатые узоры стылого иней, пока вдали под рыхлыми заснеженными проводами свистит старый трамвай. В голове ворох шуршащего мусора из старых воспоминаний, просыпающихся по мере того, как пустой взгляд ловит знакомые углы комнаты, угасшие огни благополучно забытой гирлянды. Она вздрагивает, когда позади раздаётся протяжный вой скрипнувшей двери и по стенам ползёт немое эхо приближающейся поступи шагов. Женщине не требуется оборачиваться, чтобы сказать, что за человек, набравшийся наглости, смеет вторгнуться в её кокон: лёгкий, но до боли под рёбрами знакомый аромат лаванды окутывает подобно шарфу, а осторожное, опаляющее кожу дыхание заставляет трепетать. Девичьи руки сплетаются на талии внезапно, отчего Тутберидзе плавится, чувствуя, как её разъедает кислота идущих в душе дождей. На шее остаётся гореть невесомый поцелуй, и плечи покрывается мурашками. Смутная печаль растворяется в чае вместе с сахаром. Одиночество относит обеих в приоткрытую форточку. — Холодно... — голос младшей переливается, словно осколки от какой-нибудь вазы на свету. Брюнетка понимает, что серьёзный разговор не минуем, хотя наивная вера крошит кости, затмевает разум. Блондинка, сохраняя тишину биения сердец, отставляет несчастную кружку на подоконник и накрывает хрупкие кисти ладонями. Она не знает, сколько времени проводит в таком положении, но старается отложить в памяти каждое случайное прикосновение. Пропитанные юношеской нежностью объятия греют изнутри, и это сводит с ума. — Те-ри, ты когда-нибудь задумывалась, что останется после нас? — ощущение тупой потерянности стучит в груди. Женщина слышит, как за спиной с характерным треском ломается механизм. Слышит гул поезда вдалеке вперемешку с оглушающим свистом, пока в памяти расплывается багровеющее платье, бегущие по щекам возлюбленной слёзы и Анна Каренина, бросающаяся на рельсы. — В смысле? — Этери оглядывается, удивлённо вскидывая брови, и замыкается в электричестве тел. Слова звучат звонко, пока чужие губы кричат в суматохе <<будь тише>>. От непозволительной близости под горлом смыкается проволока. — Ну, в другой жизни. Вдруг мы встретимся вновь, а история повторится? Просто мы об этом никогда не узнаем... — привычное тепло теряется. Чуть отстранившись, фигуристка цепляется за женское запястье и тянет на себя, вынуждая ту развернуться. — Жень, ну ты же взрослая девушка, что за вопросы? Повторяться нечему, — ложь. Тутберидзе чеканит каждое слово, нарочито переходя на более жёсткую, по-тренерски отстранённую интонацию. Взгляд врезается в пол, обводит мебель, перескакивает на обтесанные обои — куда угодно, лишь не в искрящиеся летом и тополиным пухом глаза напротив. — К чему ты?... — в голове мгла, и мысли кусаются, царапая стенки черепа, оставляют глубокие отметины. Девушка пытается найти спасение во взоре наставницы, но натыкается на возвышающийся между ними ледник. Оказывается, лёд не всегда такой мягкий... — Мы с тобой, дорогая, допустили ошибку, — блондинка едва касается молочной кожи, переплетая пальцы. — Продолжаем допускать. — Ты же не хочешь сказать, что?... — Да, Медведева, именно это я и хочу сказать, — ближе и ближе подбирается мрак, который опрокинули на мир, словно огромный дуршлаг. — Я тебя поняла, — смиренно кивает брюнетка, спиной отступая к дверному проёму. Не пытается даже руки поднять, бросая белый флаг в лицо, а сразу кидается в бегство, отстреливаясь пустым пониманием, хотя на самом деле грудь её разрывается на полоски, словно кусок резины режется тупым канцелярским ножом. Чувствуется, как шар с миллионом раскалённых игл катается внутри живота. — Но прежде, чем я уйду, ответь мне на последний вопрос, пожалуйста. Что нас ждёт завтра? — осекается спортсменка, неестественно резко схватившись за лязгнувшую ручку. Стены снова дрожат под натиском сонных, но таких громких в тишине мыслей звуков, что трещины паутиной разбегаются от угла к центру и обратно. — Крайний, — произносит раздражённо, но, уловив недоумение на девичьим лице, добавляет. — Вопрос. — Завтра нас ждёт новый рассвет, — Этери, провожая бредущую в неизвестном направлении тень усталым взглядом, роняет голову на ладони и нервно потирает виски, отчего начинают выступать едва заметные морщины. В сердце стучатся птицы, пойманные в сети, но до страха желающие вновь почувствовать вкус пьянящей свободы. И никто не поможет, не освободит, не позволит боли, наконец, вытечь, раствориться в снегу, как в небытие. Жаль, что она ошиблась. Жаль, что сделала это трижды, ведь рассвет наступил лишь для одной из них, а вопрос таки оказался последним.