1.
23 февраля 2022 г., 21:23
Воздух рядом с Арно раскаляется, как в кузнице: идёт рябью, колышется горячей завесой, заставляя хотеть вдохнуть глубже. От его улыбки разлетаются искры, вплетаясь в атомы, колебля душевные струны. В его голосе всегда звенит весёлая сталь — Валентин думает, что этим голосом можно вызывать на дуэли, чтобы потом победно направить клинок противнику в грудь (один конкретный противник уж точно не будет сопротивляться), можно вести за собой полки, не давая повода усомниться в благоприятном исходе, можно читать воодушевляющие речи или пылко заверять в искренней любви.
Только вот Валентину светит разве что дуэль — он готов добровольно пропустить защиту и выронить клинок, потому что грудная клетка и так давно пуста — сердце без боя отдано Арно. Придд молчит и ведёт себя так же, как и всегда.
Потому что признаться даже самому себе подобно смерти: Валентин давно выучил урок, что за началом любой близости следует её конец, дружеские отношения распадаются, оставляя после себя сотни совместных фотографий, переписки в диалогах, новые стикеры — потому что друг пользуется именно смешной акулой, а Придду захотелось такие же, — яркие впечатления, вписанные аккуратным почерком в метафорическую книгу воспоминаний, и в конце концов — зияющая дыра в груди, когда спустя какое-то время любые отношения угасают. О романтике он не говорит вовсе.
Некогда близкие друзья один за другим растворяются в толпе: Валентину больно каждый раз за то, что позволил себе слабость в виде привязанности, за то, что раскрыл душу чуть больше положенного (на самом деле, положено не раскрывать вовсе, как его всегда учили и с чем в конце он свыкся сам), за то, что бывший близкий уносит с собой частичку его души, не оставляя ничего самому Валентину. Каждая влюблённость разбивает сердце вдребезги, когда объект воздыхания грустно улыбается и говорит, что перегорел, оставляя Придду домашнюю футболку в шкафу и невесомый поцелуй на щеке — всё, что сквозит призраком былой любви и пробивает грудную клетку насквозь.
И раз за разом Валентин отучает себя от привычки привязываться — до тех пор, пока на каждое новое знакомство сердце не начинает откликаться привычным вежливым «здравствуй». Этого достаточно. Этого хватит.
От этого не будет больно.
И Валентин в кои-то веки дышит легко: грудь больше не стягивает мучительно-сладостное ощущение весны, пусть даже вокруг свистит метель или льют беспрерывные дожди, губы не дрожат в тщательно сдерживаемой улыбке, когда внутри всё горит и бушует от переживаемых чувств, — воспитание, граф, всегда — воспитание, а значит, выставлять чувства напоказ нельзя, но никто не запретит ему испытывать их внутри. Больше нет трепета перед встречами, когда кончики пальцев покалывает искрами, будто с рук готовы сорваться вспышки молний и фейерверков, а в коленях поселяется невнятное чувство размягченности, — походка по-прежнему тверда, но Валентин готов поклясться, что объяснением тому лишь безусловная сила воли.
Валентин выбирает не чувствовать вовсе.
Штормовое море покрывается льдом.
А потом — реальность трещит по швам,
трескается,
разваливается на части, обрушивая планету, сметая на своём пути все звёзды и солнце,
воет сиренами и коротит, норовя взорваться сие же мгновение,
Валентин в буквальном смысле забывает, как дышать, когда в наполовину заполненную аудиторию перед конференцией врывается яркое пятно, освещая сумрачную аудиторию широчайшей улыбкой, крича «Доброе утро!» и с размаху швыряя сумку на парту.
Пелену серых облаков разрывают солнечные лучи, прорываясь прицельными лучами в аудиторию, но метя прежде всего в валентиново сердце.
— Мне понравился твой доклад, — яркое пятно, назвавшееся Арно Савиньяком, подходит к Валентину после конференции первым, вероятно, желая засвидетельствовать своё восхищение выступлением Придда — совершенно обоснованно, ведь Валентин готовился к конференции по меньшей мере месяц, приводя в порядок статью, строя диаграммы, подбирая нужные иллюстрации и заучивая текст доклада, чтобы не мямлить под несколькими десятками взглядов.
— Спасибо.
— Нет, правда, среди всех твой был лучший, — Арно экспрессивно взмахивает рукой, едва не задевая локтем проходящего мимо профессора и торопливо извиняясь вслед. Он встряхивает светлыми кудрями и снова улыбается, заставляя сознание Валентина слегка поплыть. — Ты увлекаешься историей? Мне ещё никого не было так интересно слушать на этих дурацких конференциях, обычно здесь лютое занудство.
— Я польщён. — Валентин не позволяет себе улыбнуться, внезапно совершенно не зная, куда себя деть, — хвалёное воспитание вдруг даёт сбой, сыпля искрами и отключаясь в самый неподходящий момент. — Увлекаюсь немного. Ты часто участвуешь в конференциях?
Идиотский вопрос, о создатель, за что ему это, воет сознание, скручиваясь в конвульсии, но ни на что другое фантазии сейчас не хватает — Валентину отчаянно хочется продолжить разговор, не упустить такого неординарного знакомого, хочется вцепиться в него и никуда не пускать, — он знает, он точно знает, как сильно ошибается в эту самую секунду, потому что потом всё равно будет больно, но разве может причинить боль такое солнечное создание, у которого, кажется, лучи света бегут по венам вместо крови?
— Приходится, — Арно смешно морщит нос, разгоняя складочки по переносице и расплываясь в очередной улыбке — около глаз появляются лучистые морщинки, дополняя образ. — Я бы по собственному желанию ни в жизнь не сунулся, но мой научный руководитель просто зверь — грозится не допустить к защите, если за плечами не будет как минимум пяти дипломов об участии в конференциях и форумах, иначе, мол, я недостаточно разобрался в теме и не могу претендовать на научность, — интонации делаются шутливо-серьёзными, когда Савиньяк передразнивает своего неведомого научника — Валентин предполагает, что это может быть профессор Шабли, который всегда требовал от студентов исключительного качества знаний, но чем не шутит Леворукий.
— У тебя тоже отлично получилось. Ты, наверное, долго работал над докладом.
Предложения — деревянные, неестественные, будто кто-то включил заржавевший механизм, и собственные слова кажутся Валентину нелепицей.
— Я-то? Да если бы. Пришлось писать за два дня. Зато представь, какая мотивация, — Арно заливисто смеётся, снося Валентину остатки разума и заставляя расплыться в глупой улыбке — не сдержался, не хватило выдержки. — Слушай, ты торопишься? Хочешь, можем сбегать в пекарню. Я знаю отличное место с клубничными тарталетками — любишь такое? После стресса самое то. И шадди отличный — вот увидишь, тебе понравится.
Вихрь энтузиазма, харизмы и необъятного света — Валентину хватает, чтобы забыться, убить в себе прежние наставления и собственные же уверения в том, что люди привязанности не заслуживают, а своё хорошее ментальное самочувствие куда важнее, чем какие бы то ни было отношения, — но сейчас, когда Арно легонько зацепляется горячими пальцами за его запястье, придерживая и не давая потеряться в бурном студенческом потоке, Валентин чувствует себя так правильно, будто бы и не было никогда никаких ошибок и никакой боли.
Он чувствует себя бессовестно счастливым.
***
Вместе с Арно в жизни внезапно появляются краски. Валентин с удивлением замечает, что серые прежде (даже в самую солнечную погоду) утренние часы становятся цветными: заварка разбегается в чашке причудливыми узорами, будто в стакан с водой окунают кисточку, измазанную в акварели, на небе лёгкими взмахами расцветают розоватые облака, в транспорте не только чёрно-серые оттенки, но и целый водоворот красных футболок, жёлтых юбок, фиолетовых кед, синих шляпок и зелёных шарфов. Вместе с Арно появляются краски — Валентину начинает казаться, будто теперь он способен чувствовать не вполсилы, как старался прежде, а на полную выкладку — рассказывая о чём-то новому другу, можно рассмеяться, а не просто улыбнуться; вещая о досадной ошибке на семинаре, можно нахмуриться и в сердцах пожаловаться, а не спрятать обиду за каменной маской безразличия. С Арно в принципе вот так. Цветное. Яркое. Искреннее. Потому что и сам он — невероятное чудо, заполняющее всё вокруг, даря окружающим тепло и надежду на то, что теперь-то уж точно всё будет хорошо. Валентин продолжает себе верить. — Смотри, вон там рыбка поплыла, — сообщает Арно, останавливаясь у парапета рядом с Валентином и лихо закидывая ему руку на плечо. — Большая такая. Видишь? — Вижу, — севшим голосом отвечает Валентин. Ему хочется высвободить одну руку и обнять Арно в ответ. Хочется повернуть голову, чтобы наткнуться на взгляд тёмных блестящих глаз, — но его по руками и ногам сковывает страх пошевелиться. Страшно, что пути назад не будет. Страшно, что Валентин сейчас попросту влюбится и признает это, а потом можно будет сразу стреляться. Ведь признать — всё равно что взвести курок. Признать — всё равно что смерть. — Всегда хотелось попробовать, каково это — всю ночь гулять по городу и не ложиться спать, — доверительно вещает Арно, на секунду укладывая голову Валентину на плечо и щекоча щеку светлыми кудряшками. — А тебе нет? Я готов с тобой хоть всю ночь гулять, хоть до соседней планеты прогуляться налегке, — хочется ответить Валентину, но он молчит, только задерживая дыхание и запоминая ощущение приятной тяжести на своём плече. Когда под утро, вдоволь наболтавшись, насмеявшись, набегавшись по ночным улицам на мигающие жёлтые светофоры, они почти без сил падают на ближайшую скамейку в парке, и Арно зевает в кулак, впрочем, не утрачивая задорного блеска в глазах, и смотрит на Придда ласковым взглядом, Валентин почти готов подписать свой приговор на повешение, на расстрел, на всё что угодно: потому что не любить Савиньяка невозможно, потому что хочется отдавать ему всё тепло, на которое холодный Придд только способен, делиться светом так же, как делится им со всем сущим Арно, хочется вручить ему собственное сердце под аккомпанемент пробуждающихся в порту теплоходиков, гудящих призывными сигналами. Когда на часах пробивает 7:07 — почти волшебное число, — Валентин загадывает, чтобы хоть раз в жизни у него всё-таки сложилось.***
Зимний Излом они впервые встречают вместе: Арно, чутко улавливая напряжение в голосе Валентина, когда тот говорит о семье, зовёт его отметить с мамой и братьями — давно пора было познакомиться как следует, а тут такой повод — Савиньяк заверяет, что все будут только рады, и морочиться Валентину не о чем. Впервые за кучу лет его посещает пресловутое праздничное настроение: когда они совсем по-детски вырезают снежинки на стекло, сидя на полу в комнате Арно, когда Валентин помогает Арлетте сбегать за продуктами, когда Эмиль ерошит волосы сразу обоим — не разделяя, что Арно ему брат, а Валентин — по сути, совсем чужой человек. Но отчуждённости Придд не чувствует: ловит смешинку во взгляде Эмиля, ободряющую улыбку на губах Лионеля. Когда часы бьют полночь, и Арно воодушевлённо швыряет в Валентина горстку конфетти, и потом по очереди набрасывается на всех с объятиями, Придд всё-таки поддаётся соблазну обхватить младшего Савиньяка за талию, незаметно вдохнуть аромат медовых яблок, и обещает себе, что когда-нибудь точно расскажет о своих чувствах, нарушая все свои запреты, написанные кровью, — потому что если Валентину не везло всю жизнь, может быть, повезёт хоть однажды, и он готов пойти на риск. Весной Валентин почти перестаёт стыдиться собственных порывов и даже иногда первым тянется ближе к Арно, когда они сидят рядом, позволяет себе чуть задеть его плечом, коснуться коленом чужого колена, обтянутого чёрными джинсами в цветных заплатках, позволяет себе положить подбородок на савиньяковское плечо, подходя сзади, когда Арно не ожидает, — а тот никогда не шарахается в сторону, как раньше делал сам Валентин, напротив, подхватывает тактильные контакты, укрепляя тонкую ниточку, по ощущениям, протягивающуюся от сердца к сердцу. Весной Валентин стряхивает с себя налёт мыслей о прошлом, укрепляясь в мысли, что нельзя жить только ошибками, руководствуясь только болью. Он охотнее идёт на контакт и больше рассказывает — в противовес былому принципу всегда больше слушать и не говорить самому. Он пропускает весну в сердце, вновь позволяя ему испытывать мучительно-сладостное ощущение, когда перед встречей дрожат пальцы и размягчаются колени. Летом они много фотографируются, когда в очередной раз коротают ночь вдвоём — ночная Оллария сама себя не посмотрит, а причал в сумраке совсем не похож на причал при свете дня: при луне там видно тени старинных кораблей и древних моряков, которые проверяют компасы и ставят паруса. Они встречают рассветы и провожают закаты, обмениваются книгами и переписываются, когда Арно уезжает на несколько недель в загородное имение: Валентин никогда не думал, что будет так сильно по кому-то скучать и так ждать заветного «приятных снов)))». Арно всегда присылает стикеры со смешным оленёнком. Валентин изо всех сил держится, чтобы не добавить такой себе, потому что страшно неаккуратным движением повторить прошлые сценарии — как будто от каких-то стикеров что-нибудь может измениться. А на исходе лета он ждёт Савиньяка на вокзале, высматривая на табло номер нужной электрички и выискивая в толпе наверняка выцветшие под палящим солнцем пряди и загоревшее лицо с неизменной улыбкой. Арно вылетает из вагона и, моментально приметив Валентина, спрыгивает с подножки и несётся навстречу, размахивая сумкой. Валентину так трудно не впиться губами в улыбающиеся губы, удержать себя от глупостей, и приходится сжать пальцы в кулаки, сцепить зубы, прогоняя фантомное ощущение ласковых касаний. — Без тебя было пусто, — хрипло сообщает он, будто короткая фраза может описать всё то, чего Придду так не хватало во время савиньяковского отсутствия. — Я без тебя тоже заскучал, — Арно подмигивает и тянет Валентина к выходу с вокзала. — Так и порывался удрать в город ещё на прошлой неделе — но нет, поди ж ты вырвись из-под матушкиного надзора. Зато теперь варенья накрутили на зиму вперёд — она и тебе передала, кстати, чтобы тебе было теплее. Наверное, тепла, которое всегда привозит с собой Арно, Валентину хватит на всю оставшуюся жизнь.***
Самую большую ошибку человек совершает в тот момент, когда совершенно точно уверен, что не ошибается: об этом правиле Валентин никогда не забывал, да и не было повода забыть. Постоянно напоминать себе, что люди привязанностей не заслуживают, а своё хорошее ментальное самочувствие куда важнее, чем какие бы то ни было отношения, чтобы не развалиться на осколки, чтобы сохранить хотя бы остатки истрёпанного сердца. Да только вот рядом с Арно идут прахом все прежние принципы, потому что шаблоны рвать он умеет отменно — Валентину так мало нужно, чтобы почувствовать, будто бы здесь всё иначе, будто бы в этот раз всё изменится. Ему до одури страшно надумать, выдумать себе всё то, о чём вертятся мысли перед сном: что, если Валентин и в самом деле всё себе придумал? Он прогоняет события по сотому кругу, анализируя, размышляя, подходя критически. Арно вечно тянет хлопнуть Валентина по плечу, толкнуть коленом, пихнуть локтем или вполне аккуратно приобнять за плечи, если вдруг накатывает лирическое настроение. Арно всегда приветлив и живо интересуется тем, что говорит Придд: Валентину едва ли прежде везло на такой активный интерес ко всему, что с ним происходит, и Савиньяк всегда улавливает, в какой момент Валентин готов сдать назад — улыбается одними глазами, подбадривая на продолжение. Арно знает о Валентине такое, что Придд не рассказал бы никому другому под страхом смертной казни — взамен и Савиньяк выкладывает потаённые секреты из дальних уголков души, и это сближает куда больше, чем встречи на переменах в стенах университета. Арно никогда не сбегает — да, бывало, ссорились по мелочи, но никогда не сбегал — Валентин впервые чувствует себя настолько нужным. Так, может быть, Арно ждёт шагов от Валентина, боясь спугнуть порывы замкнутого, сдержанного Придда? Может быть, это Валентин должен рассказать ему первым? От этой мысли по телу идёт дрожь, и Придду хочется сделать шаг с подоконника наружу. Что он скажет Арно? Что рядом с ним хочется жить, хочется держать его в своих объятиях, не выпуская ни на секунду, но он до одури боится переборщить и ошибиться? Что Валентин сходит с ума от его задорной улыбки вот уже целый год? Что ему хочется слушать любые рассказы Арно, даже если ту идиотскую историю про шляпу он рассказывал уже раз пятнадцать? Что он готов не спать ночи, летать на взрыве эмоций целыми днями, если недавно они снова где-то гуляли вместе, и этого запала Валентину каждый раз хватает на то, чтобы сдвинуть с места целую планету? Что будет, если он ошибётся? Что будет, если всё оправдается? Валентин молчит, потому что ему до безумия страшно. Арно молчит, потому что о таких глупостях он ни сном, ни духом — Придд пока не готов посвятить его в такие тёмные тайны, даже если очень-очень хочет.***
Арно хохочет, запрокидывая голову и обнажая рельефную линию челюсти, голубоватые жилки на шее, изящно вылепленные ключицы, выглядывающие из ворота футболки. Он сидит на подоконнике университета в малолюдном переходе, и никто не сможет попенять им за шум в учебное время: у Савиньяка окно, у Валентина пары закончились, но они вылавливают друг друга в коридоре, чтобы обменяться книгами и договориться о встрече в выходные — Валентин заодно рассказывает недавнюю историю с лекции, заставляя Арно зайтись в приступе смеха. Воздух идёт рябью. Хочется вдохнуть глубже. Арно что-то говорит, и этим голосом можно вызывать на дуэль, вести в бой, заверять в искренней любви. Валентин не улавливает ни единого его слова — но точно знает, что в это мгновение, когда Савиньяк соскальзывает с подоконника, где только что болтал ногами в чёрных армейских ботинках, рассыпает вокруг себя искорки заводного смеха, прищуривает один глаз, где зрачки почти мешаются с радужкой, — он влюблён так, что сил сдерживаться больше нет. Если есть на свете удача, Валентину повезёт. Он на секунду прикрывает глаза, делает вдох и медленно выдыхает, кусая губы и сцепляя пальцы. Пожалуйста, хоть раз в жизни. Ведь он не может ошибиться. Только не в Арно. — Ты сейчас не слушал, да? Вид у тебя потерянный, — Савиньяк коротко ухмыляется. Валентин, не дыша, поднимает взгляд. — Прости. Думал о другом. — О чём это? — хитрый прищур, наклон головы. — Арно… — он чувствует, как внутри трепещет сердце, норовя пробить дыру в груди и разорваться на тысячу ошмётков, и говорить становится трудно. — Мне кажется, я люблю тебя. Или не кажется. Я в этом уверен. Просто хотел тебе сказать. Секунда. Две. Три. В коридоре разливается вязкая тишина, умолкает даже шум за окном, где, кажется, вдалеке идёт стройка. С лица Арно стремительно сбегает улыбка, уступая место полнейшей ошеломлённости, — глаза расширяются так, что в их омутах можно четырежды утопиться. Валентин не дышит и стискивает пальцы так, что, кажется, вот-вот их сломает. Давай, Арно. Скажи что-нибудь. Скажи, что любишь тоже. В груди набатом стучит сердце, захлёбываясь собственными ударами. — О… ох. Валентин… — наверное, впервые в жизни болтушке Арно нечего сказать. — Ты же не шутишь. Ты сейчас не шутишь. Утвердительные интонации и взгляд загнанного оленёнка сомнений не оставляют — Валентину хочется истерически засмеяться, чтобы потом заложить вираж и уйти в надрывные слёзы, хотя он сто лет не позволял себе таких бурных эмоций. Валентин готов добровольно пропустить защиту и выронить клинок, чтобы чужая шпага разорвала точным движением рубашку, прошлась сталью по коже, вскрывая сосуды и добираясь до самого сердца, — да только в грудной клетке давно пусто. Сердце без боя отдано Арно. — Мне так жаль, — в его голосе сквозит неподдельное переживание, Арно делает шаг вперёд и хватает Валентина за запястья, изламывает брови, — кажется, у него даже подрагивает подбородок, и Арно правда жаль, врать он не умеет. — Прости. Я всегда думал, что мы друзья. Мне так жаль, Валентин. Признаться — всё равно что собственноручно взвести курок. Признаться — всё равно что смерть. Валентин молчит — смысла в словах нет, и ему до безумия страшно. Арно молчит тоже.
