требую голову

ты моешь руки кипятком. я – сухим льдом. ты точно зверство и дурдом. я – ватный ком. напополам влюблён в огонь. всегда на взводе, зубы сводит 22 янв., 2022

На холоде хочется раздеться. Предшественник – терминальное копание. Ещё раньше появляется паника всмятку с сонливостью. Когда человека находят зарытым в снежную яму, то часто путают это с насилием. Убийством. Сокрытием следов. Но всё просто: мёртвый сам с собой такое сотворил. Юнги издалека видит, как Хосок идёт по снегу. Тот несёт один нарцисс и выглядит счастливым. Заходит в детское кафе, где пронеслась какая-то вечеринка-рубка, потому что помещение зияет пустотой, сдутыми шарами и чьими-то мозгами на обоях с клоунами. Или это слякоть от разваренных костей. Кровища из горла, может, но точно не джем. Юнги по приколу убеждает себя в этом последние полчаса. Представляет, как долго отсюда вымывали красные лужи. Вполне успешно самообманывается. Ему становится неуютно, неприютно. Прохладно. Хосок заваливается на стул, улыбаясь. Славный, как бархат. И очень добрый. Позади него стены с рисунками розовых ёлок и кудрявых котов, банты, останки взорванных хлопушек, и выглядит всё это как имитация радости. Пиньята без угощений покачивается на верёвке. Кто в здравом уме вообще кинется на такое? Юнги ждёт. Хосок продолжает снежно сиять. Цепляет бегунок куртки, мается с перчатками, протыкает соломинкой мыльную плёнку милкшейка, суетится, благодарит за коктейль. Светится. Юнги любезно пичкает голос канцерогенами, прежде чем спросить: — Что, не хочешь рассказать, почему чуть не ударил ножом ту второкурсницу? И почти довольствуется собой: режет так, будто смычком играет. Улыбка Хосока стекает по лицу – вниз. Спички, табак и нарцисс тоже опускаются на стол. Искреннее недоумение и вполне закономерная заинтересованность: — Когда? — Поиздеваться надо мной решил? Вчера. Хосок неспешно барабанит пальцами по столу, хотя видно, что ему хочется начать соскребать снег с языка. Волнуется. Потому что… не понимает. Он задевает фломастеры, лежащие здесь прямо в крови – не в виноградном джеме, почти стопроцентная вероятность, – и морщится: — Не было такого вчера. Может, ты обознался? Юнги мрачно рычит: — Прекрати валять дурака. Я же сам не дал тебе её ударить, пока никто ничего не понял. Без подготовки чаще всего убивают тем, что можно по-собачьи отрыть на кухне. Топор для разделки мяса, вилка для рыбы – или нож. Хосок не церемонился, а Юнги вечно смотрит на его руки. И сейчас. Особенно сейчас. Хосок неосознанно держит их на виду. Всё такой же славный и бархатный. Сигарета с ментолом. Зима. У него метель в венах, поэтому он не краснеет, а бледнеет, когда напуган. — Но я правда не помню, — говорит он чуть растерянно; в детском кафе слова звучат как шутки. — И я бы никогда не ударил девушку. Тем более ножом. Боже. Юнги внимательно смотрит на него. Хосок сверлит взглядом молочно-коктейльный завтрак и чувствует дискомфорт. Один неверный шаг, небольшой вывих лодыжки, — и переломанные ноги тут же обеспечены. — Ты всегда притаскиваешь одинаковые цветы, — Юнги касается жёлтого лепестка. Сыпется. — Одни и те же. — Правда? — в замешательстве переспрашивает Хосок. Отвлечение ему на пользу. — Была хризантема. Сегодня нарцисс. — Сухие. Всегда мёртвые. Юнги злеет, когда говорит это, и возвращается к теме: — Ты чуть не заколол её, Хосок. Держал нож прямо у затылка. Они вдвоём даже не были пьяными: ни чтобы проткнуть чью-то голову от высокоградусного безрассудства, ни чтобы забыть об этом. Оба пили кофе с молоком, играли в старьё на «Денди», пока студенты заливались по самые гланды. Юнги почти уснул тогда. Махом ожил, когда схватил руку Хосока, тут же умертвился. Нож выпал на диван – куда-то в сборище кукурузных крошек и таблеток. Хосок в тот момент только улыбнулся. Юнги вздрогнул. Юнги и сейчас дрожит, но больше от зловещего холода в кафе. Удачная дрожь – приманка. Хосок цепляется за его трясущиеся пальцы и вдруг поднимает голову: — Он же сказал тебе, что это был не он. …славно. В снежной бледности Хосока проклёвывается горячая кровь. Юнги разбудил искру. Теперь надо будить огонь. Он молчит, имитируя парализацию воли, и спустя секунду сокрушённо, невесело хмыкает: — Джей, я полагаю? Хосок медленно откидывается на спинку стула. Протыкает взглядом лоб – зачем-то, – будто пытается отыскать третий глаз, которым его раскрыли. — Надо же. Догадался. — Не совсем. — Поправляет Юнги. — Сначала думал, что ты просто забываешь какие-то вещи. Потом – что притворяешься. Спрашивал у всех, есть ли у тебя брат. Нет, как оказалось. Затем начал тебя проверять. В этом месте у Хосока случилась паническая атака, потому что он жесть как боится клоунов. А ты спокойно на них смотришь. Даже разглядываешь. Он со скептицизмом поднимает бровь, отрываясь от обоев. Замечает: — У них будто мозги наружу выпали. Сложно не обращать внимания. — Именно, — Юнги чувствует, что это всё-таки подкисший джем. Ничего реального. Ничего сверхъестественного. — Ты должен был сдуреть за секунду или вообще сюда не зайти. Кофе с молоком, кровь с молоком. Всё это — кожа Джей-Хоупа. Хосока и Джея. — Когда догадался? Юнги отвечает сразу: — На рождественской вечеринке. — А, — он ещё сдерживает улыбку, хоть и зажигается потрясающей дерзостью, — это когда мы переспали? — Ты воспользовался тем, что я решил наконец ему признаться. — А ты не выглядишь задетым. Осиплость проявляется в его голосе. Хосок, видимо, кричал всё утро. Или Джей всю ночь с него смеялся. — Хосоку ты неинтересен, — даже не смягчает правду до состояния бархата. Разводит руками. — А мне – очень даже. Подумай над этим. — Зачем ты носишь с собой нож? — Чтобы люди бегали от меня, — звучит страшно. — Ты прячешься, я нахожу. Всегда так было. Он поглядывает на шею Юнги. Очень кинжально, пунктирно. У кадыка начинает болеть и чесаться. Юнги не в безопасности. — Каждый раз, когда ты говорил с Хосоком, как с конкурентом, ты говорил со мной. Всякий раз, когда ты блевал в раковину от голода — я продолжал называть тебя милым. Говорю, как психопат? Пожалуй. И, пожалуйста, бойся, если хочешь, сдавай меня с потрохами, делай что угодно, но пострадает Хосок. Меня-то ни для кого не существует. — Чего ты хочешь? — Тебя, очевидно, — он всё-таки смеётся во всё разгоревшееся горло. — Твою голову. Такие не падают на землю – только в чью-нибудь тарелку. Почему бы не в мою? Он протягивает пальцы и бережно хватает за рубашку. Холодные. Стальные, они давят на грудь. В руках, что вечно молодые, потому что мёрзнут, выдранное с аортой сердце Юнги никогда не будет болеть и таять, — оно такое же зимнее. Лёд. Лишь кусать и бить зубы. — Я прыгну за тобой, только если сам сначала тебя столкну. — Славно, Юнги. Раз уж мы всё выяснили и решили, чем закончатся наши жизни, то пошли ко мне домой. На холоде хочется раздеться. Предшественник – терминальное копание. Ещё раньше появляется паника всмятку с сонливостью. Когда человека находят зарытым в снежную яму, то часто путают это с насилием. Убийством. Сокрытием следов. Но всё просто: мёртвый сам с собой такое сотворил. Юнги это превосходно знает. Он давно раздет и лежит в яме.