Как заканчиваются люди и начинается месяц

      Я проснулся из-за выстрела. Если бы вы только знали, как это страшно. Нет, не выстрел. Само чувство. Я же всё понял. Я же знал, что это в него стреляли. Если бы стреляли не в него, он бы сам меня разбудил.       Я проснулся и никуда не двигался. Как будто меня тоже застрелили. Самое страшное ведь — знать точно. Я не хотел. Я никогда ничего не знал точно, это он всё знал. Он же хороший человек. Только бы не прибавить "был". Может, он убежал. Даже если так поздно, после стольких лет, для себя он тогда поступил правильно. А может и нет — кому знать-то?       Сильно заболела голова. Она часто болит. Как будто медная, а кто-то бьёт изо всех сил железной палкой в висок, и весь звук, весь удар слышу и чувствую я один. И он чувствует.       Хочется снова заплакать. Или уснуть. Я всё равно не усну. Слишком страшно. Надо посмотреть на него. Он, может быть, мёртвый лежит. Или, может, не мёртвый, а только его тут нет. Хоть бы его тут не было.       Я с усилием повернул голову. Глаза ещё закрыты. Немного трясёт и голова тяжёлая. Когда я так говорил, он меня обнимал и сильно жалел, что у нас нет денег на врачей и на лекарства. И что их вообще трудно сейчас найти. Он всё равно как-то находил. Он лучший человек в этом городе. Город маленький, так что я в этом уверен.       Очень страшно открывать. Наверное, его уже нет. Я не думал, что засну. Какой же бред, Боже мой. Он говорил, что божиться вслух не надо. Я и не вслух. Я только шёпотом, только про себя — никто не услышит, и даже Бог не услышит, и я тоже не слышу.       Если я теперь глаза открою, я же с ума сойду. Он говорил, что я не сумашедший, что я хороший, что меня просто беречь надо. Что всё у нас будет хорошо. Он же меня, наверное, и хотел уберечь. И, наверное, не получилось.       Я закрыл руками лицо. Если я не увижу ничего, то ничего и не будет. Просижу тут так до самой смерти. Спросят, отчего умер, а я отвечу, что от страха. Они же ещё и посмеются, что я от страха умер!.. Нет, этого допустить точно нельзя. Хоть и сойду с ума, а от страха умирать не стану. Нехорошее это дело и неблагодарное даже.       Отвёл ладони от всё ещё закрытых глаз. Веки тяжёлые такие. Как будто к каждой реснице по гире привязали, а теперь хотят, чтобы я их все поднял. И всё смотрят, и ждут, и готовы уже воскликнуть "Ну давай, открывай наконец!", но молчат. Наверное, очень воспитанные. Нехорошо во время представления из зала кричать.       Я постарался открыть глаза. Они поддались наконец. Сначала в темноте непонятно ничего, темнота же везде одинаковая. А потом видно. А потом всё видно. Потом совсем всё. Вот так люди с ума и сходят.       Он не ушёл никуда. Он вот тут сидит, в небо смотрит. Неудобно, наверное, смотреть, когда столько крови. Страшно, наверное. И мне, и ему. Он же всегда понимает, что я чувствую. Мы же всегда вместе, вдвоём.       Я тронул его за плечо. Обмякшее такое. На нём тоже кровь. Нельзя же в такой одежде — и по городу! Как мы теперь пойдём? Нельзя нам идти. Вот он и не встаёт. Тут я его прекрасно понимаю.       Вижу, что руки он ко мне как будто протянуть хотел. И не довёл, не положил на плечо ладонь. Почему не положил? Помочь ли? Наверное, не надо. Если не положил, значит, надо по-другому. Кому же знать, как не ему? Уж не мне ведь.       Решаюсь наконец в лицо ему посмотреть. Снова дотрагиваться страшно — вдруг проснётся? Он тоже ведь не выспался до этого, как и я. Так что нужно не тревожить человека, а только встать со скамейки. И посмотреть на его лицо. Я, наверное, совсем тогда с ума сойду, но так правильнее будет.       Встал. Скрипнула скамейка. Вдохнул. Выдохнул. Повернулся к нему. И посмотрел.       Нету его тут больше. Нету совсем. Был человек — а вот и нету. И всё. И не сделаешь ничего. Взял и ушёл. Не остался. Неправильно это мне подумалось. Ушёл. И не просто так, как мог бы, а прямо всерьёз, прямо насовсем. И не вернуть ничего. Боже мой. Как же так дальше?       А никак. Было вот два человека, а остался один. А рядом с ним пустое место на скамейке, пустое место на кровати, пустой стул за столом. И куда ни пойди, везде пустота. Самому два места не занять. А если занять, то найдётся и третье. И даже четвёртое найдётся. Как вы себе такое понимаете, чтобы один человек себе брал четыре места? А вот, никак такое не понять.       Только одно есть место, которое всегда только на одного, так, что два человека уже не поместятся никак — гроб. Обычный, чтобы вырыли для него вниз шесть футов, вздохнули и оставили, и закопали землёй, чтобы к нему нисколько воздуха не ушло больше, чем есть, чтобы не осталось ничего, чтобы никакой надежды, чтобы ни о чём подобном и не задуматься никогда. Вот где человек бывает один.       Стою, смотрю ему в глаза, как могу. А в них луна отражается. Он меня научил понимать, когда луна растущая, а когда стареющая — когда на следующую ночь прибудет, а когда убудет. И ни разу способ не обманул. Всегда работает. Сейчас растущая. Значит, только впереди всё. Значит, не просто так.       Падаю на колени. Руки дрожат. Опираюсь ими на землю, дрожу теперь весь. И земля дрожит. И скамейка. И город весь. — Прости. Прости, пожалуйста! Извини, я... Прости меня! Прости! Прости! Пожалуйста, извини!..       И никто не ответил. А я всё говорил и говорил. Я столько раз ещё извиниться должен. Он уже ушёл далеко, у него уже всё другое, он, наверное, не слушает совсем, у него теперь дела совсем другие, а я всё равно извиняюсь. Один уже, как будто бы всю жизнь один и был, а всё равно извиняюсь. И не остановит никто. Он раньше останавливал, я извиниться не успевал. А теперь за всё доизвиняюсь. Я уже не помню совсем, за что мне извиняться надо, но с каждым словом всё легче.       И я уже не виноват. И всё наконец на свои места становится. Людей убивают нехороших только. А если он нехороший, то кто, собственно, хороший? В том и дело, что все нехорошие — и тот, кто выстрелил, и остальные все, и я. А людей убивают нехороших только. Значит, и всех остальных тут убить надо. Обязательно надо. У нас дома нож есть. Я заберу и не вернусь никогда больше. И не надо кроме ножа больше ничего. Остальное всё лишнее только. Не стоит. Я и так справлюсь, и всё будет так хорошо и правильно, что больше ничего и не потребуется. Совсем ничего.