мне досталась ты навеки

Сережки-гвоздики у Нарциссы в ушах вместе с криками давней пленницы ее сестры — той, которая запомнилась больше всего. Губы у Нарциссы до крови искусаны и покрыты темно-красной помадой — почти что винной — чтобы хоть как-то это скрыть. В горле у Нарциссы так и не произнесенное вслух — застрявшее лишь там, внутри, глубоко-глубоко — «Белла, довольно!». Несуществующий отпечаток сестринских рук вокруг шеи, если бы словам все-таки суждено было вырваться наружу, смыкается призрачно-белым кружевным воротником и душит; Нарцисса готова рвать кружево голыми руками. У неё снежной королевы клеймо брошено куда-то в спину с самого детства; мерзнет она изнутри и сейчас, десятилетия спустя. Десятилетия ощущаются веками в полупустом особняке падшей змеиной королевы, а пустота расползается айсбергом в грудной клетке и острыми краями полосует скрытое ото всех сердце, то, что спрятано под толстым слоем льда уже многие годы. Вокруг закрытой кирпичом на веки-вечные ещё с того рокового мая двери как будто образуется защита из снежинок-кинжалов, и атакуют они ее со скоростью Пожирателей Смерти, стоит ей пройти мимо. Нарцисса — смелая-сильная-стойкая, когда-то была; сейчас от неё лишь руины ростом с девчонку Грейнджер — сколько там, метр шестьдесят? В голове бликами мелькает ореховых глаз мольба и бархатный голос на крик сорвавшийся (помогите помогите прошу я все сделаю только остановите это прошу нет пожалуйста не надо я ничего не знаю клянусь), стоит ей только уснуть. Во снах приходит Белла — нет, Беллатрикс; в руках у неё кинжал, украденный когда-то давно из отцовского кабинета, чтобы украсить инициалами сестёр Блэк ствол древнейшего дерева в садах родового поместья. Но во снах Нарциссы кинжал вырисовывает «грязнокровка» кровавым шрифтом и несуразными буквами на бледной-бледной коже слишком рано повзрослевшей девчонки. Ее сны — пластинка, заевшая, наверное, навеки; со сломанными уголками и темным пятном в самой сердцевине. В голове один и тот же момент на бесконечном повторе: ее необдуманно сделанный шаг вперёд в ответ на очередной оглушающе-пронзительный крик, холодом наполняющий душу ее, кажется, навсегда. В сознании кроваво-красной печатью — лицо сестры, той, которая никогда не уходила, никогда не бросала; она бросает небрежно и как-то даже упрекающе: «Подумай о Драко, Цисси». А Нарцисса ведь только о нем и думает, всегда; но как думать о Драко, когда он где-то там, наверху, в безопасности, а девчонка Грейнджер прямо здесь, и в медово-ореховых глазах жизни все меньше с каждым брошенным проклятьем? Нарцисса помнит все до мелочей; помнит Гермиону, читающую ее как открытую книгу, хотя и написаны они всегда были на разных языках, разными шрифтами, с большой и с маленькой буквы. Гермиона смотрит на неё проникновенно-проникновенно, кричит «Пожалуйста! Я ведь тоже чья-то дочь!» и платит за это тремя круциатусами и завершающей ансамбль буквой «а» в вынесенной самой Смертью жестоком приговоре — вечным клеймом боли и стыда. Проходят месяцы с роковой битвы, со смерти мужа и сестры — той, которая никогда не уходила; та, что ушла, жива осталась, и в этом есть какая сладостно-горькая несправедливость, клубком собирающаяся у основания горла и мешающая спокойно дышать. Их семья ядом пропитана веками; Нарциссе думается, что суждено было им всем умирать друг за другом, а с Андромедой остались лишь они вдвоем, потому что вовремя выбрали семью. Только вот обе выбрали одну семью, а другую предали. Драко жив-здоров, а Белла мертва и гниет под землей в садах родового поместья под деревом с их именами, пока Нарцисса облачается в чёрное и разбивается подобно хрустальной вазе в холлах особняка мертвого мужа. Проходят месяцы, и Нарцисса узнаёт правду — мимоходом, от сплетен, ведь никто с ней по сути не общается, кроме разве что Драко; узнаёт, что Грейнджер и правда чья-то дочь, только вот родители ее этого не помнят и не вспомнят никогда. Гермиона у них воспоминания забрала, чтобы спасти, а Беллатрикс забрала у Гермионы все остальное — оставила только жизнь, самый жестокий подарок из всех. Нарцисса тоже что-то у Гермионы забрала, она знает это наверняка. Она появляется у двери квартиры в маггловской пятиэтажке в центре Лондона и протягивает Гермионе свое сердце, когда та открывает дверь, потому что поломанная Грейнджер застряла именно там, и сколько бы Нарцисса не пыталась — ее не вытащить. И Гермиона это видит своими распахнутыми тёплыми глазами; видит, что Нарцисса теперь ее, потому что въелась она Нарциссе под кожу своими криками и оставшейся без ответа мольбой. Гермиона ее сердце не берет сразу: улыбается, как будто бы говоря «я подожду, но заберу обязательно и никогда не отдам; и ты это знаешь, ты ведь поэтому пришла сюда, искупления ищешь», а потом приоткрывает дверь и остатки исполосанной в кровь души и пускает Нарциссу внутрь.

# # #

— Он все таким черно-белым заставлял казаться; добро и зло, плохое и хорошее, темная и светлая магия, — Гермиона протягивает как-то раз. — Все говорят, что мы выиграли, а мне чувствуется, что я проиграла. У меня жизни больше нет. У меня ничего нет. Только тьма внутри, пустота размером с твою сестру. — У меня тоже. Гермиона усмехается как будто даже триумфально. Закатывает глаза, затем смотрит куда-то вдаль; медово-ореховый с арктическим голубым не встречается практически никогда — Нарцисса боится, что будет сожжена дотла; Гермиона не хочет замерзнуть изнутри до точки невозврата. У неё под сердцем все ещё теплятся угольки надежды, Нарцисса это видит, и от этого хочется смеяться и плакать — столько всего ведь случилось, чтобы эту надежду вырвать с корнями. Война случилась. Беллатрикс. Сама Нарцисса с ее гротескным равнодушием к слезно-кровавой мольбе пленной Гермионы Грейнджер. — Я знаю, — Гермиона протягивает как-то даже лениво. — Я ведь поэтому и здесь, с тобой. Ты плоть и кровь ее; думаешь, страдает она там, в загробном мире, от того, что ты ее передала, не ее выбрала? От того, что сделала свой выбор, зная, что он ее наверняка убьёт? Нарциссу от этого бросает в дрожь, и на секунду кажется, что снежная королева — вовсе не она; это Гермиона, с ее сердцем из стеклянных снежинок, выгравированных семьей Нарциссы и никак не тающих. Нарцисса кивает. Она выбрала сына и подписала смертный приговор сестре. — Переживи она битву, ее бы это убило, — Нарцисса говорит тихо-тихо, голос ее едва громче шепота, а внутри все разбивается вдребезги от той правды, которую она от себя месяцами скрывала. Гермиона улыбается, а в глазах у неё слёзы и триумф; сломленная девчонка, возвышающаяся над падшей королевой змей. Не в чистоте крови больше дело. — А тебя что убивает? Так, чтобы каждый день, раз за разом? Нарцисса ни секунды над ответом не думает; ответ заготовлен ежедневными кошмарами и исхудалой фигурой Грейнджер, которая следует за ней, куда бы она ни пошла. — Ты. Гермиона смеётся. Смех у неё пустой, звонкий; он чем-то напоминает ландыши и начало весны, и снег в душе Нарциссы отчего-то тает. Гермиона кажется чуть менее сломленной всего на секунду, и Нарцисса готова умирать каждый день, чтобы это длилось дольше — это теперь судьба ее, уготованная старшей сестрой тем майским днём. Гермиона Грейнджер — ее приговор. Нарцисса вынесла его себе сама. — Ты поэтому возвращаешься? — Гермиона спрашивает, смотрит с нескрываемым любопытством и огоньком в глазах, который должен был потухнуть уже давно. У неё на лице улыбка с отголосками триумфального смеха, и она читает Нарциссу так, как будто они написаны на одном языке, одинаковым шрифтом, обе с маленькой буквы. — Да. Одно лишь слово душит Нарциссу не хуже рук когда-то очень даже живого мужа, но слово это оставляет кроваво-красные следы где-то там, внутри, но никак не снаружи. Гермионе на это плевать, Гермиона их видит, где бы они ни были, и скрывать не может, что наслаждается. — И будешь возвращаться? — Гермиона спрашивает, получая уверенный кивок в ответ. — А долго? Нарцисса выдыхает чувство вины и желание причинить себе боль, и их так много, что они заполняют маленькую квартирку Грейнджер в центре Лондона до самого потолка, даже вырываясь из нараспашку открытых окон. На дворе сентябрь. Холодает. А в душе Нарциссы что-то как будто бы отогревается от каждого слова Грейнджер, выжигая ее изнутри. Это лучше, чем холод. — Всегда буду возвращаться. Пока не прогонишь. Истина катится по полу стеклянными шариками и разбивается у ног Гермионы, прямо как Нарцисса. Нарцисса вынимает из груди четырехкамерное и кладёт его на журнальный столик между ними, как будто бы говоря: «Возьми, оно твоё, можешь уничтожить; это меньшее, что я должна тебе отдать, потому что должна я тебе всё — вовеки не расплачусь». Пальцы Гермионы тянут струны вокруг умело, опытно, как будто она для этого была рождена — для тьмы, не для света; Гермиона сердца ее касается осторожно, даже призрачно, а потом впивается в него ногтями. Оно кровоточит до боли, и Гермиона как будто бы говорит: «Всё твое — теперь моё, ты же мне всё отдашь; себя уже отдала». Гермиона улыбается; знает, что сердце поломанной Нарциссы у неё в руках навсегда, что бы ни случилось. Это ее плата за часы пыток под арктически-холодным взглядом и грязное клеймо на левой руке, которое кровоточит каждый раз, когда Нарцисса рядом. — А я никогда не прогоню.

# # #

Между ними лежит скомканный выпуск «Ежедневного Пророка» и тень кудрявой-сумасшедшей Беллатрикс с украденным отцовским кинжалом. Фотография Андромеды на самой первой странице взирает на них обеих практически вызывающе, и Нарцисса видит, практически чувствует, как Гермиона вздрагивает и поспешно отводит взгляд. — Смотреть на неё не можешь? — Нарцисса спрашивает, хотя и так знает ответ. Она совсем не как Гермиона: собирает выпуски «Ежедневного Пророка» с фотографиями Андромеды и запирает их на ключ где-то даже глубже, чем в четырехкамерном, чтобы вечерами смотреть на сестру, которая ушла, бросила, но именно поэтому сейчас и жива, тоже со сломанной душой и мертвым мужем. — Не могу, — Гермиона качает головой. — Поэтому с Гарри и не вижусь. Он все время с ней. А у меня шрам кровоточит — и не тот, что на руке, а тот, который там, глубоко, под сердцем — каждый раз, когда вижу ее; так похожа она на ураган безумия, которым Она была, — у Гермионы ломается голос вдребезги, как стекло; Беллатрикс у неё теперь наравне с падшим Тёмным Лордом, если не выше. — Одно лицо практически. Я его везде вижу, хоть и не смотрю. — Друзья твои думают, что я тебя околдовала, марионеткой своей сделала и играюсь теперь, пока не надоест, — Нарцисса усмехается. Мальчишка Уизли преследует ее, бросает в неё кинжалы своими жалкими взглядами, а Нарциссе плевать на его голословные обвинения. Нарцисса — Блэк, она стальная; с детства ядом пропитанная и с выжженным где-то в солнечном сплетении клеймом о неудачах и смерти, которые преследуют, подобно цунами. Гермиона улыбается лукаво, и есть в этом что-то такое призрачно-знакомое, есть в этом следы безумия Беллатрикс — той, кого нельзя называть. — Они ставят меня на золотой пьедестал всегда, им одним без меня там одиноко, — Гермиона говорит; голос у неё пустой, эмоций нет, а на лице играет улыбка, от которой всем сразу бы все стало понятно, если бы удосужились посмотреть. — А марионетка здесь ты. Я с тобой себя уничтожаю в каждую нашу встречу и исцелиться пытаюсь, как ухожу. Она умерла, а мне досталась ты навеки. Нарцисса-марионетка усмехается, потому что знает — Гермиона-кукловод от неё этого и хочет, когда умело дергает за серебряные нити. Они называют ее «золотой девочкой», а Нарцисса смеяться от этого хочет. Гермиона выглядит хрупкой — худая, костлявая, она не ест почти ничего и питается лишь кошмарами, приходящими к ней по ночам; кажется, что она разобьется, коснись Нарцисса ее. Поэтому Нарцисса никогда и не касается. Глаза у неё больше не яркие, не полные жизни или даже слез, не медово-ореховые; они потухшие огоньки, сгоревшие грязно-коричневые звёзды, очередное видимое только Нарциссе клеймо ее старшей сестры. — Ты стеклянная, — Нарцисса бросает небрежно как-то раз, арктически-холодными глазами взирая на поломанную Грейнджер, — вовсе не золотая. — Твоя сестра меня выжгла дотла, а ты заморозила, когда смотрела, — Гермиона отвечает так, как будто только этих слов и ждала все эти месяцы. — Это вы меня в стекло превратили. В лёд. Вдвоем. Нарциссе жаль, так жаль, но она знает, что Гермиона этого слышать не хочет, никогда не захочет; Гермиона хочет слышать совсем другое, истину истин — Гермиона хочет знать, что Нарцисса такая же сломленная, что они друг друга ломают снова и снова и конца этому нет и никогда не будет. — А я с тобой сгораю. Гермиона улыбается, и в приподнятых уголках губ — отголоски прежней жизни и будущей вечности. Нарцисса знает, что будет сгорать всегда.