Встречи в полночь

Если скажет, что не слышит этих перешептываний за своей спиной, то солжет. А лгать действующему магистру Ордо Фавониус не пристало по определению и занимаемой должности. И вроде бы обижаться на чужие слова глупо, она ведь действительно чуть ли не живет в своем кабинете, и все же перешептывания рыцарей больно колют самолюбие. Кому ее засаживание допоздна мешает? Какое им вообще дело, по какой причине она остается на работе до поздней ночи, если работа делается, а жалования всем платятся? Хотелось бы Джинн задать эти вопросы тем, кто оборачивается ей в след поздним вечером, но опять же пресловутая должность не позволяет произносить вслух вещи, которые крутятся в голове. Подписав последний документ и отложив его в стопку таких же важных и значимых документов, Джинн потягивается, позволяя себе впервые за долгие часы работы расслабиться и зевнуть. Принесенный Лизой одуванчиковый чай давно остыл, на его поверхности отражается желтоватый отблеск потолочной люстры. Внутри здания к этому времени остается лишь несколько рыцарей, да и те, как считает Джинн, неся караул, клюют носом. И в этом нет их вины, действующий магистр и помыслить не может, что у товарищей отсутствует дисциплина. Просто… Просто в последние месяцы жизнь в Мондштадте благодаря двум чужеземцам стала спокойнее, чем раньше. А если хорошо все осмыслить, размышляет Джинн, то их появление внесло в размеренную жизнь Мондштадта какую-то изюминку, жить стало намного интереснее. И опаснее, если уж говорить совсем начистоту. А с их уходом все стало возвращаться на свои законные места и от осознания этого на сердце у Джинн становится грустно. — Что ж, пора и честь знать, — бормочет она себе под нос, вставая из-за стола. Большая стрелка часов давно перешагнула порог полуночи, за пределами здания, утопая в ночи, начался новый день. Уже долгие годы Мондштадт считается спокойным и свободным городом, но даже внутри этих каменных стен нет-нет, да случаются происшествия. И Джинн лучше, чем кто-либо другой знает, во сколько такие происшествия обходятся бюджету Ордо Фавониус. Вне зависимости от того, во сколько она уходит с работы, ранним утром, не успеет солнце взойти и осветить каменные улочки своим розовато-сиреневым светом, Джинн уже будет нести свою службу и подписывать очередные бумажки. Подойдя к двери, отделявшей ее кабинет от просторного холла, Джинн прислушивается к окутавшей все вокруг тишине. От волнения пустой желудок скручивается по спирали и Джинн, приложив к животу ладонь, как и каждую ночь задается вопросом: «Действительно ли никто не знает, по какой причине она засиживается за работой допоздна?» Верят ли все безоговорочно в ее трудолюбие? Или же лучше бы сказать трудоголизм? «Успокойся, Джинн, никто ничего не знает. И не узнает». От предвкушения скорой встречи у нее подгибаются ноги. Или же это от страха, что встреча не состоится? Собравшись с силами, Джинн выходит из кабинета. С самой высокой башни принадлежащего Ордо Фавониус здания открывается прекрасный вид. С одной стороны просторы гор Светлой короны, с другой вид на город, собор Барбатоса и статую Анемо Архонта. Иногда Джинн кажется, что она видит сидящий в ладонях статуи силуэт. Но стоит лишь моргнуть, как наваждение пропадает. В безоблачную ночь как эта Мондштадту не нужны фонари, света белой луны вполне достаточно, чтобы видеть дальше собственной вытянутой вперед руки. А заодно и наблюдать за всем, что происходит внизу. Идеальное место для ночного караула. Джинн подставляет лицо теплому ветерку, на такой высоте он ощутимее, чем внизу. Она слышит журчание фонтанов, установленных в городе, и пронзительные визги дерущихся где-то котов. А когда позади нее раздается хлопок, столь громкий, что кажется, будто весь город сейчас пробудится ото сна, Джинн вздрагивает от испуга. Но вскоре сердце в ее груди стучит уже не от страха, а от трепета состоявшейся встречи. — Женщинам и детям не стоит покидать свои дома в такой час. Даже если это Мондштадт. Джинн усмехается, в груди разливается тепло, но оборачиваться на низкий, слегка глуховатый голос она не собирается. Вместо этого она отвечает, стараясь придать голосу привычную твердость и уверенность, а может и некую высокомерность: — Даже если эта женщина — действующий магистр Ордо Фавониус? — В особенности, если эта женщина — действующий магистр Ордо Фавониус. О чем подумают люди, увидев, как ты карабкаешься посреди ночи на башню? — Увидеть это могут разве что пьяницы из бара. Но расскажи они об этом на утро, кто им поверит? Тяжелый вздох позади, и Джинн представляет, как стоящий за ее спиной мужчина устало качает головой. И наконец-то подходит ближе, равняясь с ней. — Я говорил тебе больше не приходить сюда. Нельзя, чтобы кто-то увидел нас вместе. Ночь — мое время. — Везет тебе. Мое время — все двадцать четыре часа в сутках. У кого-то хотя бы возможность есть отоспаться днем. — У кого-то она была бы ночью, если бы кто-то предпочитал ночью спать, а не карабкаться по башням. — А ради чего? — Ради чего?.. Джинн смотрит в янтарно-алые глаза своего собеседника и надеется, что он не поймет, по какой причине она время от времени поднимается на эту башню и проводит на ней часть своей ночи. — Иди домой, Джинн. Оставь ночной Мондштадт на меня и ни о чем не беспокойся. До утра ничего не случится. Она знает об этом. И может доверить ему город и его жителей. Но все равно раз за разом старается урвать для их встреч немного больше времени, чем того на самом деле требуется. В этом и состоит причина ее засиживаний на работе. Потому что полночь — единственная возможность для их встреч. — В городе и окрестностях стало спокойнее, да? — вдруг спрашивает Джинн, смотря вдаль. — Неплохо эти двое постарались, чтобы нам стало спокойнее жить. Как думаешь, они еще вернутся сюда? На ее вопрос отвечают не сразу, и Джинн начинает казаться, что она задала его лишь в своей голове. Вернутся ли двое путников, для которых Мондштадт стал отправной точкой в их путешествии? — Не хотелось бы. — Что? — Джинн не ожидает такого ответа, поэтому ей не удается скрыть своего удивления и некого изумления. — Ты не хочешь, чтобы они вернулись в Мондштадт, Дилюк? Дилюк молчит. Из-за маски Джинн не удается как следует разглядеть мелькнувшую на его лице эмоцию. — У них своя дорога, Джинн, в конце которой они надеются найти то, что ищут. — Дилюк смотрит вдаль, где-то там за горами начинается территория Ли Юэ. — Если им придется раз за разом возвращаться назад, к исходной точке своего путешествия, то своей цели они никогда не достигнут. Ты этого им желаешь? Конечно же Джинн всем сердцем желает и молит Барбатоса о том, чтобы путешествие ее новых друзей завершилось благополучно. Но мысль о том, что их пути больше не пересекутся, вызывают в душе девушки лишь чувство грусти. — Они достаточно сделали для Мондштадта и его жителей. Тебе нужно принять это и отпустить их, чтобы двигаться дальше. «Двигаться дальше?» Джинн смотрит на Дилюка и чувствует на сердце лишь боль, наблюдая за тем, как ветер треплет алые волосы ее собеседника. Дилюк умеет красиво говорить не хуже своего названного брата, и также как Кэйя редко следует собственным советам. — Вы правы, господин Рагнвиндр, — произносит Джинн нарочито медленно. — Возможно, желая их возвращения, я надеюсь, что они останутся здесь навсегда и будут служить Мондштадту как рыцари Ордо Фавониус. Она чувствует на себе взгляд Дилюка и специально не смотрит ему в глаза, придавая их разговору формальные нотки. Джинн знает, что ему не нравится, когда она обращается к нему таким образом и специально пытается поддеть его. В такой вот детской манере. — Ордо Фавониус не хватает таких бойцов, как они. «Таких, как ты», — хочет сказать Джинн, но слова застревают в горле. Она никогда их не скажет. На этот раз Дилюк молчит дольше. И Джинн под его взглядом чувствует себя новобранцем на их первой совместной тренировке, когда они еще могли назвать друг друга товарищами. Стоило ли ей сейчас говорить об этом? Понял ли он, что она на самом деле хотела сказать, но никогда не сможет? Вина за то, в чем она не была виноватой, но соучастницей чего стала против воли, гложет ее сердце последние несколько лет. — Чтобы достигнуть своих целей им не нужен Ордо Фавониус, — говорит Дилюк, подходя к самому краю башни. — И они не нужды Ордо Фавониус, пока у Мондштадта есть ты. Джинн чувствует, как начинают пылать ее щеки. «Все он понимает». — Иди домой, Джинн. Ночь — мое время. Дилюк играет не по правилам и завершает их встречу прежде, чем она решается сказать что-то в отместку. Алые крылья планера шумят в полете, Джинн только и может, что наблюдать, как Дилюк исчезает за красными крышами близ стоявших домов. «В этот раз не сказал, что бы я больше не приходила», — усмехается Джинн, вглядываясь в лик белоснежной луны. Теплый ветер обдувает ее лицо и Джинн кажется, что все это время в ладонях статуи Анемо Архонта кто-то сидел, становясь невольным свидетелем их тайной встречи. Может быть, и сам Барбатос хранит покой мондштадцев? Отгоняя от себя это наваждение, Джинн вдыхает полной грудью ночной воздух, вслушивается в журчание фонтанов и визги дерущихся котов. В Мондштадте начинается новый день.