Детский крем, вазелин

Первые числа октября выдались по прогнозу погоды ужасно холодными. Ветер, слякоть и вечный сумрак в любое время дня не способствовали хорошему настроению. Прохожие кутались, хмурились, прятали обветренные покрасневшие щеки под воротниками и шарфами. Школьники не свистели, не орали на улицах, стремясь поскорее дойти до дома. Рома ходил, как дурак, улыбаясь. И холодно ему не было совсем. Когда он смотрел на Антона, даже не болели обветренные руки и нос, и улыбался даже тогда, когда Антон начинал ворчать, что такие сухие губы целовать не собирается. Глаза по-бабски слезились, Рома ссылался на ужасный ветер. Антон кивал и мазал руки жирным детским кремом, занятым у Оли, пахло бальзамом каким-то приятным, а на тюбике было написано «Морозко». Потом руки Петрова слегка мазали по щекам, потом по шее, и становилось даже не тепло, а очень горячо, и в голове становилось пусто-пусто. Будто он напивался вдрызг. Маманя даже два раза уже ловила после возвращения домой и обнюхивала. Сегодня он и вправду напился бы, но домой идти было не надо. Оставался у Антона, на его празднике. Петров провернул гениальную задумку — отпраздновал заранее с Бяшей, без Ромы (по легенде тот с мамкой в соседнее село в этот день ездил), а сегодня должен был с Ромычем отметить, наевшись в городе в какой-нибудь пельменной. Все знакомые были уверены, что Петровы полным составом уехали в город, никому не сказали, что Антон остается на все выходные здесь. Наверное, в двенадцать лет, на фоне тех событий, Рому даже напугало бы отважное решение Антона две ночи провести одному рядом с лесом, но теперь он довольно потирал руками, думая, что все две ночи проведет с ним. — Еле маму убедил, чтоб отметили в будни, — устало рассказал ему Петров по телефону. Потом стало слышно, как он улыбается. — Дом будет совсем наш. Хотелось закрыть глаза, вдохнуть лесной воздух полной грудью и заорать. Ромка в принципе любил орать, но чтоб от радости — редкость. Приперся в обед, и немного встревожился, когда дверь оказалась открыта. — Наверх поднимайся! — позвал Антон. Рома закрыл за собой дверь на замок и пошел. Даже непривычно тихо было, и казалось, что дом смотрит за ним во все глаза, как живое существо. Будто теть Карина везде камеры расставила, как в сериках по НТВ. Вот была бы ей потеха. Половицы под ногами скрипели привычно громко, а тесный второй этаж встретил темнотой. Пятифанов открыл дверь в комнату Антона, и изумился — не без возникшего сразу удовольствия. Во-первых, Петров стоял в одной футболке и трусах, обнажив бледные ноги, красные коленки и тощий, но упругий зад. Рома знал, лапать любил. Во-вторых, по всему помещению, и даже немного в коридоре пахло чем-то крепким, и явно знакомым. Через минуту Ромка вспомнил, что так непередаваемо, травянисто, пряно пахнет только знаменитая бурятская настойка Бяшки, которую его дед разливает на Байкале, а потом передает всей семье, по трехлитровой бутылке на весь грядущий год, если не на полтора. Бяшка как-то в новый год угостил тринадцатилетнего Пятифанова рюмочкой. Ромка тогда залихватски выпил ее залпом, и…. В общем, весь Новый Год — тридцать первое, первое и второе числа, — он не помнил. А потом еще неделю охеревал, лежа дома в кровати. И клял Бяшу таким матом, что тот больше своего алкоголя не предлагал. Даже мать Ромина офигела. Роме, пришедшему домой на третье число, удалось ее убедить, что он случайно бахнул водки вместо воды с праздничного стола и следующие два дня блевал, поэтому не возвращался. Мать так перепугалась, что поверила. Антошка явно не мог остаться трезвым, ему бы хватило и нанюхаться этой прекрасной убойной дряни. Ромка сразу ухмыльнулся — не зная, нервно или насмешливо. — Кот Матроскин! — Петров усмехнулся, сразу направившись в его объятия. Рома не сразу сообразил, что Антон отсылается к его полосатой футболке. — И тебе привет, дядя Федор, — Пятифанов слегка ущипнул его за живот через желтую майку. — Знакомый запах. Бяша подарил тебе Чернобыльскую выжимку? — Ага. Она так приятно пахнет, — Антон повис на нем мешком, Рома придержал, чтоб на пол не свалилось его сокровище. — Решил бутылку не закрывать. — Антошенька, — почти ласково заговорил Пятифанов, поставив Петрова на ноги. — Этой настойкой дышать не стоит. Ее и пьют-то аккуратно. Мужики, которые лес валят, и которым за сорок годов, и то — после этого они лес валить не смогут еще дня три. Он пошел на источник запаха — резкий, перебивающий аромат красок, книжек и яблок, которые Тоша ел в больших количествах. Нашлась бутылочка, почти литровая, янтарно зеленая — скорее всего, не сама по себе, а из-за жижи, которая в ней плавала, искрясь, как в мультфильме про Белоснежку, когда колдунья варила зелье в котле. Нашлась тут же и пробка. Рома едва ее понюхал, в голову уже вдарило, и он, покашляв, поскорее заткнул бутылку. — А чё ты без штанов? — спросил Пятифанов, оборачиваясь. — Сюрприз готовил. Стриптиз, — Антон звонко рассмеялся. — Да я пролил эту штуку на штаны. Рома посмотрел внимательнее на его бедра. Химического ожога было не видно, слава богу. — Сжигай, — порекомендовал он. — Штаны твои будут гореть до весны. Еще и с запашком. Всех белок в округе заморишь. — А волчка? — Антон снова приблизился. Слегка пихнул назад, и Рома повалился на кровать. Антон, разведя ноги, уселся прямо сверху. — Дурной! — протянул Пятифанов, чувствуя, что улыбается против воли; и что лицо краснеет, становится горячее. — Даже на подарок мой не поглядишь? — Вроде бы, я говорил, что поступки важнее всяких материальных вещиц, — у Антона на щеках появился румянец, очень приятный, блестящий. Он даже немного нахмурился, хотя сияющие глаза явно излучали интерес. — А материальная вещица — это бонус, — Рома не умел понимать намеков, но умел красиво отпизживаться. Он потянулся во внутренний карман кофты, которую следовало бы уже снять: было тепло, становилось и вовсе горячо. Антон уже стал стягивать олимпийку с плеч, но остановился, заметив что-то блестящее, квадратное, небольшое. Распознал он быстро. — Диск! Ромка! Ты чё, диск достал? — Ага, — довольно лыбясь, Пятифанов вложил его в руку Петрову. — В городе в киоске продавали. Знаешь, чё тут? Антон стал читать обложку вслух. — Джуно энд Авос… Юнона и Авось! Нихрена себе! — он так подскочил на Ромкиных бедрах, что тот почти застонал. — Переиздание? — Ага, — выдохнул Пятифанов. — А то кассету ты затрешь до дыр. — Ну ты… Даешь! — Антон и сам выдохнул, а потом потянулся и крепко поцеловал. Рома ответил на поцелуй, но продлился он недолго. Петров встал с его бедер, чтоб положить диск в сторону, в ящик с другими кассетами, а потом стащить с себя футболку. — Ты чё, хочешь отблагодарить меня за подарок? — Ромка усмехнулся, стягивая олимпийку. Антон приближался с улыбкой кота, обожравшегося сметаной. Рома эту улыбку знал — тоже интересная в своей редкости штука. Нет, Антон часто улыбался, но вот так — только когда был сонный, совершенно счастливый, проснувшийся в настроении мирно жить. Сейчас он не спал, но надышался магической бурятской огненной водой. Петров снова уселся ему на бедра. Ромка пощупал его голые ноги, было слегка липко — все-таки дрянь оставила свой след. Теперь Антон точно останется без волос на своих нежных ногах. Ноги у него были не длинные, но довольно крепкие, с острыми коленями, которые умели больно бить, и с мягкими волосами. Рома не подумал бы, что ему могут до головокружения нравиться мужские ноги, но такова была жестокая истина. — Я хочу взять настоящий подарок, — замурчал Тоша, запустив руку в его волосы. Сжимал, но пока нежно; жадно, тоскливо, но с любовью, как никак. Рома открыл ему горло, вздохнул. — Какой такой? — поинтересовался он. — Хочу… — Антон облизнулся, румянец распространился по всему его лицу. — Я, вообще-то… Секса хочу. Рома немедленно положил руку ему на пах, оттуда уже обдавало жаром. Антоша был такой податливый, мягкий, как глина. Только лепить из себя что попало не давал. — Это всегда можно, — Пятифанов оскалился. Антон сжал его плечо другой рукой и посмотрел потемневшими вмиг глазами. — Ты не понял. Хочу туда. — Куда — туда? — Ромка усмехнулся. — В Голландию, блин! Подумай немножко, куда туда у нас еще не было? — Петров не смог найти в себе смелость выговорить это вслух. Рома стал вспоминать. Просто дрочка — в первый же день. Терлись они друг о друга постоянно. Всеми конечностями… — В рот? — Пятифанов вскинул брови. — В нос, блин. Нет, другое, — Антон стал стягивать с него футболку, пока Рома строил задумчивое лицо. Заодно чтобы скрыть свое смущенно-напряженное. — В жопу, что ли? — вырвавшийся смешок был скорее нервным и озадаченным. Антон помолчал пару секунд, и в это же время Роме на ум уже пришло самое худшее. — Тоша, моя жопа… — Не твоя, — сразу поправил он, и поцеловал в грудь. Ромка ощутил, что топится, как масло на сковородке. Откинулся назад, спиной на холодную стену. Антон сразу стал щупать, его пальцы сразу ухватились за бицепсы, огладили лопатки на спине, кадык, выемку под грудью, а у Ромы в это время волосы на голове шевелились, будто его током бьет моторчик от зажигалки, всегда в разное место. — Тоха… — утробно зарычал он. — Еб твою… — Мать не трожь, — рыкнул в ответ Петров, взял его за руку и положил себе на шею. Рома поспешил ощупать ее от затылка до самого низа. Помассировал выступающий позвонок. Антон замычал через губы. — Ты хоть… знаешь… — Знаю, — Антон сам едва мог восстановить дыхание. И стал тереться о него снизу. Рома замычал громче, схватил за бедро, притянул к себе еще ближе, чтобы касаться еще плотнее, оторвался от стены, быстро поцеловал. Антон ни секунды не был растерян, будто этого и добивался. Откуда он там что-то мог знать? У него вообще секса не было, одни порнокассеты и Ромкины до ужаса интересные тюремные байки, которые не кончались до сих пор. Подумать об этом никак не удавалось — как и о чем-либо другом. В голове шумно стучала кровь, отдаваясь в ушах набатом, и вздохи-чмоки Антона только сильнее разогревали. — И чё делать? — на выдохе выпалил Ромка, как только смог оторваться. — Я… кое-как подготовился. Но я плохо сумел… растянуться. Поможешь? — красному, как помидор, Тоше стоило огромных усилий и гигантской отваги сказать это все. Рома нашел в себе только смелость кивнуть. Петров от него оторвался (стало сразу прохладно), достал из ящика комода, стоявшего поблизости, простую железную баночку. Приглядевшись, Пятифан разглядел надпись «Вазелин». И он, вообще-то, был знаком с вазелином. — Тоха, а это вазелин… для жоп? — В аптеке брал, — заверил Антон. Серьезно подошел к делу, однако. Это он сколько уже планировал? Когда в последний раз в город ездил? Числа сейчас на ум тоже не шли. Тоша заполз на кровать, Рома подвинулся, прижавшись к стене, глядя и пытаясь понять, куда ему деваться, чё делать. Антон спустил трусы, лег на живот. Рома уже подумал, что что-то не так выглядит. Нерабочий ум подсказывал несостыковку. Тогда он взял маленькую подушку. — Зад подними, — попросил он. Антон быстро послушался (внутри аж все свернулось по-звериному от этого послушания), Пятифанов положил ему под бедра мягкую штуку. — Ложись обратно… Я знаю, так надо, — мягче сказал он. Что-то вспоминал из своих порнушек — а их у него накопилось до кучи за тот год с лишним, что он ходил одинокий и влюбленный в Петрова; что-то — из секса с Полинкой. У них было без особых ухищрений, но Полинка, все-таки, в чем-то с Антоном была похожа, и иногда ясно давала понять, как с ней стоит обращаться, когда Тоша от смущения слова вымолвить не мог. Хоть чему-то в прошлых отношениях можно было остаться благодарным. Лица Антона не было видно, но свою вторую подушку, большую, он сжимал до побелевших костяшек. — Если ты ссыкуешь, то, может, не надо? — спросил Рома, нависнув над ним так, что аж соприкасался с ним голой кожей. От прикосновения Антон вздрогнул. — Я не ссыкую, — трезво и почти без заикания ответил он. — Может, это ты ссыкуешь? Девственников боишься? — Думаешь, брать меня сейчас на слабо — хорошая идея? — Рома не сумел сдержать улыбки. Забрал с постели баночку вазелина и поцеловал Антона в щеку, а потом под ухом, а потом в шею, шумно дыша. Антон уже двигался ему навстречу, старался прижаться поплотнее. Роме оставалось только хмуриться и терпеть боль в трусах. Ну, недолго, потому что штаны он стянул быстро вместе с трусами, и сразу приник к Петрову. Они застонали в унисон. — Тише, тише… — забормотал Рома. Но какой тут «тише». Они от простых потирушек кончали дальше, чем видели, а тут… Запахло слегка кислым, терпким, горячим — к запаху настойки стал прибавляться запах секса. Потом прибавился запах вазелина, когда Рома открыл баночку. Пару секунд он преодолевал себя — засунуть пальцы кому-то в жопу не стыдно. Он же засовывал девочке между ног. Он же и ее везде касался. Чем Антон хуже? Антон даже лучше, наверное. Один палец проник еще как-то легко. Второй — похуже. — Расслабься, расслабься, — забормотал Пятифанов. — Да ты можешь резко? Обычно резкий такой! — зашипел Тошик. — Ты чё, дурак? Тут нельзя так резко. Это только на твоих кассетах резко, — Рома придерживал за плечо, гладил, как мог, целовал в затылок и шею. Потихоньку помогало. Антон шумно дышал, но расслаблялся. Не бесился, не ерзал, не пытался пальцы жопой откусить, что радовало. Потом начал вливаться понемногу, постанывать. Повернул лицо набок, пытаясь глазами рассмотреть, как можно лучше. Очки уже триста лет как сползли с лица и лежали где-то у стенки, провалившись в небольшую ямку. Петров наверняка нихрена его не видел, но взгляд был такой пытливый, что Рома то и дело смотрел на него в ответ, почти кивал ему, почти общался с ним глазами, как привык делать обычно. Стоило проникнуть поглубже, Антон взвился, снова напрягся всем телом. — Больно? — Рома почти испугался, замерев. — Н-нет… — выдохнул Петров. У него губы дрожали, он облизывался и никак не мог понять, как говорить, дышать, и облизываться одновременно. — Д-давай дальше… Он и дал. Растягивать кого-то было в новинку. Рома видел, что в порнухе мужики еще друг другу очко лизали — ну и женщинам тоже, ну и женщины друг другу, но сейчас этого точно не случилось бы. Антон и без этого готов был богу душу отдать. А отдал жопу. Пятифанову. Усмехнувшись про себя, Рома наклонился, стал дышать в волосы снова, целовать в плечи, на которых остались с лета почти выцветшие веснушки, в напряженную взмокшую шею. — Ты молодец. Умница, — прошептал он. Антон задрожал крупно-крупно, и вскоре обмяк. Ого. — Ты всё? — выдохнул Рома ему в спину. — Какая разница… Давай еще, — языком Тоша плохо владел после оргазма, но зато в голосе сохранялась уверенность. Рома уже разыгрался, да и член ныл, так что ещё он дал без проблем, а совсем скоро и третий палец добавил — стало совсем узко, а Антону пришлось очень постараться, чтобы не напрягаться. Уткнувшись лбом в подушку, он больше ничего не говорил, и стонал приглушенно. Рома смял его ягодицу второй рукой — тоже взмокшую, нежную, и шлепнул совсем слегка. Антон застонал громче, и едва повернул голову, пытаясь снова на него взглянуть. Наверное, было пора. Если что, вазелина было еще много. Рома не удивился бы, узнав, что продуманный Петров купил его целую коробку. Вытащив пальцы, он положил скользкую руку Тохе на поясницу. Тот потянулся и взял его за пальцы, размазывая вазелин дальше, поверх почти заживших от обветривания ладоней. — Резинки не забыл? — спросил Рома, поглаживая по копчику. Антон секунду подумал и обреченно застонал. — Забыыыл! — Ничё. У меня всегда с собой. Рома потянулся к олимпийке, во второй внутренний карман. Там всегда было самое нужное: кусок салфетки, мелочь для магаза, один презик с доисторических времен с Полиной — так теперь ощущался этот год после расставания. — А зачем ты всегда с собой его носишь? — пробормотал Антон. — Чтоб капитошки с окон бросать, и чтоб ты ревновал, заячья морда, — Рома поцеловал его в переносицу, продавленную незадолго до этого очками. — Забыл просто. Они у меня по дому везде распиханы, я уже и сам забыл, где их там найти можно. Пока надевал, раскатывая резинку по члену, Антон немного пришел в себя. — Ромка, я не думал, что ты такой нежный, когда трахаешься, — сказал он. — Думаешь, я чё, любовью заниматься не умею? — Пятифанов стал опять поглаживать по бедрам, приближаясь сзади. — А как же наши прошлые тэт-а-тэты? — Ты мне тогда так нежно в жопу пальцы не совал, — выдохнул Петров. Цокнув языком, Рома стал об него тереться, стараясь возбудиться получше, и Антона возбудить. Он, конечно, промежностью смазку не выделял, но навстречу подавался, сам просил, снова начинал забываться от жажды, а когда забываешься, боль не такая ощутимая. Это Ромка знал из драк, а не из секса с Полинкой. — Ну пожалуйста… — протянул-прошипел Тоша. Рома ухмыльнулся — любил, когда он просит, и поэтому послушался. Далось тяжеловато, но медленно вошел полностью, и оба молчали до самого конца. — Тох, ты как? — Рома почти рычал. — Цел, — отозвался тот из подушки. — Нормально. Еще немного подергались, осторожно подвигались — причем оба. Антон не хотел бревном лежать, хотя ему стоило. Раз уж усмирить нормально было нельзя, Рома толкнулся чуть сильнее. Застонав, Петров упал на кровать, коленка поползла вниз, съехала. Пятифанов подхватил за талию, подтянул поближе, стал толкаться, выстраивая темп. Самому, вообще-то, тоже было приятно. Охуенно приятно. Горячо, мягко, и так туго, что аж сам задрожал, чуть слюнями Антону всю спину не закапал. Скоро стало понятно, что стоны, которые Антон издает — это Ромкино имя. Пятифанов наклонился поближе, темп пока не увеличивая, и услышал почти всхлипы, да благодарный тон. Поцеловал Антона за ухом, и остался тут, прямо над ним, хрипло дыша. Это уже Тошик любил, так что стал и стонать выше, неразборчивее, и дрожать снова начал. Сам Рома скоро задрожал, ощущая узел, завязывающийся в животе, больше оттого, что у него секса с проникновением так долго не было, чем от ощущений. Антон повернул голову, половину лица к нему, получил мокрый поцелуй, и чуть не укусил еще случайно, но сейчас это только подстегнуло. Темп, так и не наращённый толком, стал неровным, толчки то интенсивными, то медленными, но глубокими. От последнего Антон с долгим стоном обмяк, а Ромка, ощутив, как вокруг него сжимается и пульсирует, кончил следом. Вот же Заяц, приучил его кончать одновременно, как в романах… Выдрессировал. Рома выскользнул из него, упал на бок рядом, протерев копчиком обои на стене — неприятно, но вообще не о том сейчас речь шла. Сгреб Антона к себе поближе, а то тот лежал раскоряченной куклой с выпяченным задом — картина, возбуждающая воображение и не только. Под голову попали очки Петрова, Пятифанов их вытащил из-под себя, и надел хозяину на нос. Тот открыл глаза, тяжело вздыхая. Мутные у него были зрачки, но все еще голодные. — Презик один был, если что, — сказал Рома. — Не порть… момент! — выдохнул Антошка. Пополз к нему, вжался носом в мокрую грудь. Защекотало от его дыхания. Ромка, посмеиваясь, просунул руку под талию и обнял крепче, прижимая к себе, а сам вжимаясь в стену. Все было мокрое, и вазелин открылся, размазалось тут по кровати, и подушку Антонову впору было со штанами проспиртованными сжигать. Хотелось смеяться, довольничать, курить, а дыхания не хватало. Зажмурившись, Рома снова вжался носом в белую макушку. — Подарком доволен остался, очкарик? — добродушно пробормотал он. — М-м-угу, — ответили ему. — А можно потом еще? — Да сколько угодно. Кушай, деточка. Не обляпайся. Антон разморено заржал.