Развяжи меня

***

— Я хочу связать тебя. Будь моей моделью. Знаешь, что такое шибари? Если так подумать, конечно же, не принимая во внимание всю ту несуразицу, произнесенную только что, Чимин в какой-то степени немного, совсем чуть-чуть считает себя смелым, к слову, впервые за последние годы. Для него, того, кто лучше лишний раз промолчит о своём дискомфорте и непринуждённо улыбнётся в ответ тому, кто, например, съел когда-то — год, два месяца и девять дней назад — его последний кусок любимого пирога в холодильнике общежития, целое достижение. Но, к счастью, он съехал в просторную однокомнатную квартиру неподалёку от университета и, к величайшему удивлению, сейчас он просит впервые то, что хочет и, вероятнее всего, его просьба не принесёт никакой радости человеку, к которому Чимин как раз таки и обращается. И он бы чувствовал себя совестно: ему свойственно за каждое нелепо вылетевшее слово с уст ругать себя, а потом сожалеть, что родился в этой вселенной, ведь сказать официанту «приятного аппетита» в ответ — равносильно смерти. Не та он личность, которой подобное легко отпустить и забыть. Часами мусолить прошлое и думать: «надо было ответить так, а не так» — это про него. Однако в данный момент ситуация другая, а желание оно и есть желание, это единственное почему Пак до сих пор сидит и по-глупому хлопает глазами, не отводя взгляда от лица напротив в ожидании чужой реакции. Рискует не по-детски, честно говоря. Потому что Юнги его противоположность, он никогда не церемонится и не пытается как-то в голове запустить мыслительный процесс, чтобы вдруг кого-то не задеть тем, что говорит. Мин всегда ляпнет то, что придёт первым на ум в самой грубой форме, хотя это уже смотря по настроению. — Что за бред ты мне залил сейчас в уши? Настроение, как стало предельно ясно, у него и не хорошее и не плохое, а будь второй вариант, то Чимин бы уже наверняка плакал где-нибудь в туалете, как один первокурсник, случайно сломавший Мину очки: делать словами больно у него получается крайне превосходно. Хотя Чимин довольно сильно преувеличивает, ведь хён относится к нему хорошо, сколько он себя помнит, просто иногда Чимин немного загоняется. Пак понимает поведение старшего. Никто не любит поражения в любой битве, поэтому Юнги не скрывает своё недовольство, появившееся по двум определённым причинам: он проиграл в споре с человеком, у которого, банально говоря, молоко на губах не обсохло; а второе — он ни черта не понял из того, что пролепетал ему Чимин, и первая фраза, прозвучавшая в его сплошной нескладной речи, никак не успокаивает его уже раздражённые нервы. Чимин неловко ойкает, потому что не сразу до него дошёл вопрос, и следом возвращает палочки в руки, принимаясь за поедание остывшего риса. Как бы он ни хотел подробно всё объяснить Юнги, ему всё равно придётся склеить мысли в логичные предложения и, наконец, озвучить их. Ко всей этой неприятной ситуации рис в университетской столовой никакой, крошится, но он не жалуется, ведь, пытаясь его ухватить двумя концами одноразовых бамбуковых древесинок, даёт себе оправдание не смотреть в чужие глаза, занимаясь делом более интересным. — Я увлекаюсь фотографией, ты это знаешь, — бубнит Чимин. Храбрость, однако, в нём растворилась так же быстро, как дешёвый порошковый кофе в замызганной кружке перед носом. — Всё ещё не вижу никакой связи с… Как ты там сказал? — Мин говорит спокойно, но данное замечание не успокаивает напряжённую атмосферу. — «Я хочу связать тебя»? — А что тут не понятно? — тихо возмутился в ответ. Юнги на это хмурится. — Чимин. Брат ему раньше часто говорил, что прежде чем пёрнуть, сто раз подумай, вдруг обосрёшься, этим шифруя то, что нужно понимать, о чём говоришь. Почти то же самое произошло с ним сейчас, и в действительности лучше бы он для начала обдумал всё, а потом посмел бы озвучить свои мысли, из-за которых он начинает жалеть пуще прежнего. В невыгодном он положении однако, хотя до этого считал совсем иначе. Только вот, если бы он упустил такой шанс — просить у хёна всё то, что возможно осуществить простому смертному студенту в желании, — кем бы Пак являлся. Любой другой бы назвал его олухом, не сделай он этого. Спорить на то, что Чонгук за один заход сможет съесть три порции любимого рамёна, было занятием одним из глупых. Юнги был уверен, что малец не справится, переоценив свои силы, и, очевидно, он же и проиграл. Чимин впервые выбрал сторону Чона и это, что поразительно, не вышло ему боком, как ему думалось. Всё сложилось так идеально для него, что, в самом деле, грех не испытать удачу. И то, что через пару часов всё съеденное вышло через верх и оказалось в унитазе, было не в счёт. Чимин и Чонгук одержали победу и в награждение им было подарено по одному желанию от хёна. Чон, недолго думая, попросил денег. Общажному студенту без подработки они никогда не будут лишними. Соответственно, Юнги, хоть и проиграл, поражение принял достойно и терпеливо ждал своего наказания. Небольшая проблема в том, что Чимин эстет, самый настоящий и горячо любящий, по мнению других, весьма необычное увлечение, о котором он никому ещё не говорил. Ему нравятся тела людей, в особенности мужские, с атлетическими формами и изгибами сильных мышц, и, как поклоннику таких фигур, глубоко в душе он мечтал найти себе первую модель и запечатлеть свою страсть на снимках высокого разрешения. Но имеется и вторая проблема в лице трусости Чимина, чтобы просить о таком едва знакомых, посторонних. Из самых близких друзей-парней у него есть Чонгук и Юнги, и насчёт первого Пак никогда не сомневался, что тот красив. В одном только Чонгуке собрались все прелести мужской эстетики, и тот бы, безусловно, дал своё согласие на подобного рода эксперименты, как стать чей-то музой. А Юнги. Он немного другой, более утончённый и в тоже время крепкий, как ему нравится, с обворожительными руками и узловатыми пальцами, на которых даже ногтевые пластины выглядят превосходно. И он тот, от которого не знаешь чего ожидать. Чимин благодаря этому сочетанию ощущает непереносимое вдохновение, и одна мысль, что он никогда не сможет собственноручно сфотографировать такого человека и сохранить на своей цифровой камере, всё рушит. Поэтому он булькнул первое, что пришло на ум и что он так искренне хотел уже давно. Всё же ему время от времени стоит помнить слова брата. — Окей, — вздыхает Юнги из-за затянувшейся тишины, отодвинув тарелку от себя. Рис он доедать не стал. — Давай начнём по-другому. Шибари? Если я не ошибаюсь, это что-то наподобие бандажа? Чимин слышит звуки разбившегося стекла, и он думает, это его сердце покинуло грудную клетку, вылетев через окно за пределы стен университета куда-то по направлению в «очень далеко». Мин интересуется, не отталкивает и даже не показывает свою раздражённость. Чимин неуверенно возвращает своё внимание на парня. — Верно. Верёвочный бандаж. Складка между бровей Юнги никуда не пропадает, но выглядит он всё равно спокойно. Совсем немного задумчивый. — Как давно ты этим увлекаешься и по какой причине? — Мне обязательно отвечать на эти вопросы? — скулит он. — Не будь ребёнком, Чимин, — тон миновского голоса стал предупреждающе низким. Юнги откинулся на спинку стула, ножки которого негромко скрипнули. — Ты просишь от меня то, о чём я мало осведомлён. Да и к тому же, мне хочется быть уверенным в твоём опыте. Знаешь ли, быть задушенным тобой, только потому что ты перепутал узлы, не совсем привлекательная затея. Между ними повисло недолгое молчание. Столовая пустая, все на парах или уже дома, кроме них, у кого учебный день закончился относительно недавно. По ощущениям сидят они здесь час, а толком к итогу встречи не пришли. Вина лежит только на плечах Чимина. — Больше полугода, наверное. — И? Ты практиковал это на других? — Юнги приходится вытягивать из него информацию, в самом-то деле, как у ребёнка с проблемами развития. — Нет, — Чимин сухо сглотнул. Он сделал бы глоток кофе, который ужасный на вкус и вдобавок холодный, но боится, что его стошнит. — Но я работал с подушками. Понимаю, тело живого человека и какой-то мешок пуха несравнимы… — Это не вызывает во мне доверие. — Стой, ты дослушай, — Чимин, к его собственному удивлению, ощущает прилив смелости, но от этого не суетиться он не перестаёт. Пальцы подрагивают, сердце колотится где-то в районе ушей, пот у висков — почти все симптомы тревожности, но он знает, что эффект временный. Не впервой. Главное, добиться задуманного, хотя бы попытаться, раз начал. — Ты просто не представляешь, сколько безопасных техник я изучил. Столько же я знаю и более сложных. Всё испробовал по несколько раз, без единой ошибки. А по поводу материала — верёвки хлопковые и совсем не вредят коже. Я проверял. Не стоило ему это говорить, не стоило ему заканчивать свою тараторенную речь именно на этой ноте. Недолгой заминки ему не хватило, чтобы всё обдумать. Снова и снова одна и та же ошибка. Ему нужно научиться думать лучше, анализировать свои мысли перед тем, как выпустить их наружу. Скоро он взаправду будет считать себя болваном, из раза в раз самолично выставляя себя в невыгодном для него свете. — И как же ты проверял? Конечно, он догадывался об этом вопросе, честно. Но готов к нему не был. — Ну, эм, — Чимин отводит взгляд, глухо выдохнув воздух из лёгких. — Связывал свои бёдра. То, что Юнги удивлённо охает, неловкость не сбавляет. — Ладно, допустим, убедил. Пак в очередной раз заинтересовано поднял голову, а сердце не прекращает плясать на его рёбрах. — То есть, — он начал перебирать пальцами. — Ты не против, чтобы я… — Чтобы ты меня обездвижил верёвками, а потом снимал на камеру? — саркастично уточняет Юнги. — Я могу не брать в объектив часть твоего лица. — Мне это положение не упрощает. Чимин поджимает губы и скрывает глаза под своей тёмной чёлкой. Он не должен чувствовать себя виноватым, но всё равно заставить прекратить эти эмоции в нём распространяться и глубоко втираться в его сознание — тяжело. И, как бы то ни было, у Чимина нет смелости и власти для этого. На что вообще рассчитывал, он не имеет понятия, но попытаться всё же стоило. Теперь Юнги кажется более задумчивым, пока они оба не издают и звука: тишина длилась недолго. Мин выпрямляется в спине, уложив локти на обеденный стол. — В любом случае, у меня к тебе ещё много вопросов, но, думаю, то, что меня больше беспокоило, я узнал, — старший громко вздохнул, а его ладони принялись устало растирать лицо. А потом раздосадовано в них замычал. — Что-то мне подсказывает, что буду чувствовать себя порно-моделью. — Прости, — теперь Чимин окончательно чувствует себя разбито. — Расслабься, я просто прикалываюсь, — тихо успокаивает он и хмыкает, как-то даже по-доброму, когда видит, что Пак неловко шмыгает носом. — Но я был бы тебе благодарен, если ты разрешишь мне подумать ещё некоторое время. — Да, конечно. И, непременно, Чимин улыбается, словно, да, всё в порядке, как будто он прекрасно понимает, подождёт, потерпит, а после снова улыбнётся, когда ему ответят отказом. И он ведь не скажет о том, что у Юнги в целом выбора нет: проигравший не имеет возможности выбирать удобность желаний, поэтому никаких поблажек быть не должно. Только всё по правилам, в этом и была суть, и она должна оставаться неизменной. Но вышло всё совсем иначе, а чувство, что Мин делает ему одолжение, в итоге вынуждает Чимина разочароваться во всём, что уже он успел натворить. Вероятно, позже ему покажется всё полным бредом настолько сильно, что ему придётся забыть этот момент, как неловкий сон, и его потаённая мечта так и останется нереализованной, а, казалось бы, от цели Чимин был совсем недалёк. Сколько времени бы ни прошло, Пак не меняется. Может, умение наперёд избегать неприятных людей он и приобрёл, прекратив терпеть общество из таких персон, которые без спроса могут съесть его еду, но элементарное постоять за себя и своё слово он ещё не научился, хотя дружба с Юнги должна была исправить положение. Наверное, со временем, Чимин в это верит до сих пор, у него всё будет получаться. Не сейчас, быть может, позже. Однако, в любом случае ждать до последнего решение Юнги Пак не перестанет, а надежда в нём не прекратит жить и трепетать в наивном предвкушении. Юнги слово всегда держал. Чимин Юнги всегда доверял. Но проходит пара дней, а уже позже они перетекают в неделю, кажущуюся самой долгой в жизни Пака, что даже период подготовки к экзаменам в старшей школе не сравнится с тем, что он переживает сейчас. Было тяжело сфокусироваться на лекциях, на общении с одногруппниками, повседневной рутине, да и в целом-то на многом другом, касающимся его скромной, ничем не примечательной жизни студента. Чонгук, как хороший друг, это заметил в один из будних дней, косо глянул, а потом пару раз похлопал по плечу со словами: — Опять загибаешься из-за херни, — глубоко вздохнув. Это было больше утверждением. И у него есть повод так говорить, ведь ему выпала честь однажды наблюдать за таким состоянием Пака, который себе места не находил весь день из-за того, что наступил незнакомцу в автобусе на ногу и второпях забыл извиниться. И такое бывает, а сущий пустяк для него это какая-никакая беда, и её в срочном порядке нужно решить или же долго о ней беспокоиться без возможности что-либо исправить. Да и кроме того, что один из самых отличительных моментов этого года — когда он оказался так близок к своей мечте — не наступил, в добавок к этому Юнги слился. Это, наверное, самое ужасное из всего, что могло произойти, и статус «не вышло мне боком» медленно и благополучно меняется на что-то в роде «всегда помни слова брата». К великому несчастью, теперь кажется ему, он и впрямь обосрался из-за своей неосмотрительности. Ему не нужно было спорить. В результате Мин перестал не то, чтобы писать ему с предложением где-нибудь перекусить, он в целом прекратил с ним контактировать. Словно избегал. Из-за такого стечения обстоятельств, как ещё остаётся Чимину себя чувствовать? Естественно, хотелось жалко плакать, что, собственно, он почти что и делал наедине с собой дома и в надёжных объятиях одеял, держа в руках телефон. Пальцы так и потели по вине его близкой подруги тревоги. Он думал написать, просто поздороваться, спросить как дела, а ещё задать много вопросов, почему же Юнги от него умело прячется, незаметно лавируя в толпе университета. На самом деле, Чимин с лёгкостью смог бы добиться от старшего внимания, притвориться, что ничего и вовсе не было. Только он не хочет навязываться, не хочет снова наклеивать маску из коллекции «со мной всё в порядке» перед близким другом, перед которым он так кропотливо старался быть естественным, самим собой, под стать самому Юнги. И у него, конечно же, не всё хорошо. У него почти разрушилась одна из самых уютных дружб, несмотря на то, что познакомились они-то пару лет назад; с человеком, с которым он случайно, по воле судьбы, встретился в первый день пребывания в университете. Но поделать ничего не может, вернее, просто-напросто боится. Он трус. И оставался трусом до тех пор, пока не наступила вторая неделя. Теперь жалость к себе сменилась на хлипкую, но хотя бы какую-то храбрость. Чимин уже начал печатать долгожданные сообщения в чат, перед этим не забыв наскрести остатки благоразумия, напрямую игнорируя гул в коридоре учебного заведения. Было трудно определиться с чего начинать. «привет, я всё ещё хочу связать тебя» не пойдёт, хотя и прямолинейно, кратко и понятно. Ничего лишнего и по делу, как уважает Юнги. И начинать беседу с заезженных фраз о настроении и делах тоже не вариант: не факт, что перетечёт всё именно в то русло, в которое Чимину нужно, и, что весьма возможно, в котором он утопится, если вякнет не то, что нужно было, из-за чего потом всё окончательно пойдёт крахом. Он зациклен уже несколько дней, и, продолжи он это, с места никогда не сдвинется. — Я согласен, — внезапно послышалось над головой. Чимин, вздрогнув, ударился локтём о балясину лестницы, а задницей скатился вниз на одну ступень. Сердце снова куда-то сбежало от него, но знакомое лицо перед собой заставило орган вернуться обратно, чтобы выбить из него все разумные мысли. Хотя их и не всегда так много, и помощь от них недалёкая. — Юнги, — Чимин тупит взгляд, когда Мин садится по левую сторону от него, а сам быстро выключает экран телефона, так, наверняка, мысленно веря, что Мин ничего не смог увидеть, например, их умершего чата и неотправленного Чимином сообщения «ты обязан выполнить моё желание». — Для начала можно было и поздороваться. Ещё было бы лучше услышать от тебя, что скучал по мне хотя бы. — Ага, привет, — хмыкает он. — Но со вторым проблема, на это времени не нашлось. Они оба смотрят, как студенты понемногу пропадают из их поля зрения, негромким стуком дверей аудиторий наполняя эхом коридор. Они благоразумно решили не идти на свои пары, предпочтя компанию друг друга. Разговоры у них нередко бывают суховатыми, и никто из них двоих жаловаться на это не думал последние два года. Другим, возможно, и покажется, что между ними так и веет чёрствостью, только вот на самом деле Чимин подсознательно ощущает что-то тёплое в их общении. Им бы друг у друга спросить, как прошли выходные, а Чимину, наконец, узнать, чем же друг был так занят, что не удосужился даже написать, совсем не беря во внимание тот факт, что он мог сделать то же самое — первым поинтересоваться о делах хёна. И это тоже не редкость, когда Мин пропадает на долгие дни, и Пак оправданиям старшего всегда благополучно верил, возможно, поэтому и не мельтешил перед носом. Если Юнги занят, значит, так оно и было. — Я согласен, — повторяет Юнги, опираясь локтями на заднюю ступень, совсем не беспокоясь о белой рубашке. Друг выглядит умиротворённым, думает Чимин. Находись в его руках фотокамера, он бы сделал самый красивый кадр, вероятно, один из лучших, хотя ему не из чего выбирать, он всегда боялся фотографировать людей в таком ключе — слишком интимном. Запечатлеть эту обаятельную эмоцию на чужом лице, где так покорно сохраняется спокойствие и невозмутимость ко всему окружающему, да, для него это тоже слишком личный момент: не каждый имеет право видеть это так близко. Видеть Юнги так близко. К этому нужно быть предельно готовым: готовым наблюдать за движением тонких губ; невесомыми вздохами, которые всё равно прослеживаются под белоснежной тканью с глубоковатым вырезом, когда грудь умеренно вздымается; и за глазами, прищуренными и бездонными. В чужое личное пространство безудержно хочется вторгнуться с тяжеловатой техникой перед своим носом, чтобы на экране крайне точно отобразился разрез миновских глаз вместе с приоткрытым ртом, из которого он наверняка смог бы почувствовать, услышать горячее дыхание, вызванное по причине тугих узлов алых верёвок на рёбрах. — Если продолжишь молчать, я передумаю. — Что? — Чимин промаргивается, улавливая взгляд парня перед собой. — Когда и где? Это было весьма… быстро. Чимин под этим имеет в виду то, что самая важная для него беседа прошла довольно незаметно и по делу, почти что и глазом не успел моргнуть, а он её ведь ожидал полторы недели с дюжиной мыслительных тревог. Они договорились о месте и времени проведения, так сказать, сеанса. От этого у Пака по позвоночнику пробежала дрожь: то ли хорошая и приятная, то ли совсем наоборот — пугающая из-за незнания того, во что это всё превратится. Наилучшим вариантом был дом Чимина, в это воскресенье, ближе к пяти вечера, так, чтобы у каждого не оказалось важных дел и ничто не способствовало изменениям их долгожданной встречи, а если быть точнее, только для Чимина она и являлась таковой. Насчёт Юнги он не знает, даже не догадывается, и единственное тревожащее его это то, что Мин за эту неделю и вправду отдалился. Причина остаётся неизвестной. Но он пытается сосредоточиться на другом, пока дан шанс: на том, чтобы сделать всё в лучшем виде, подготовить все материалы за пару дней до назначенной даты и набросать в голове позы, в которых бы хотелось увидеть тело старшего. Вариантов так много. Но времени будет так мало. Тут не один день нужен, не два и не три, а в мыслях столько образов для Юнги, столько техник связываний узлов на его тренированных сгибах мышц. И у Чимина в руках одна возможность сделать так, чтобы удовлетворить себя одним только разом за какие-то жалкие часы. Ему кажется даже недели будет недостаточно. Но сердце продолжает неистово трепетать от осознания, что он так близок к этому, от предвкушения и искреннего счастья с томным волнением. У него всё получится. Он всеми возможными силами сделает так хорошо, что Юнги будет комфортно даже в крепких тисках обвязки, сделает так, чтобы его модели было уютно, несмотря на всю интимность процесса. Юнги так идеально подходит для всего этого.

***

До прихода хёна осталось всего ничего, и за день до этого, он попросил Юнги надеть чёрные брюки и того же цвета рубашку, после чего в ответ прилетело ему краткое «ага». Пак остановился на классическом образе. Ему больше всего хотелось сохранить эту статность и покорность в одном кадре, в своей памяти: и цифровой, и мысленной. Чимин успел сделать всё, что только можно: до блеска убрался в квартире, начиная с очистки панорамных окон до протирания каждого угла в однокомнатной квартире-студии; постирал постель с ароматным кондиционером; подготовил красные верёвки, сейчас лежащие на пышном ворохе одеял в ожидании использования, наконец, стянув не бездушную подушку, а живое, горячее тело. Перед глазами продолжали мелькать красочные картинки, пока вода стекала по его распаренной коже вниз, к сливу, смывая с хозяина всю возбуждённость и её результаты. Вышел Чимин из душа крайне красным не только из-за тёплого пара. Он не сдержал себя, а вместе с этим свои руки, которые посмели удовлетворить его, полностью игнорируя свою совесть. За это ему стыдно, но верни время обратно, Чимин бы поддался этому искушению снова. Это возбуждение, как стоять на сцене. Предвкушение и страсть к своему делу заполняет до краёв изнутри, в попытках выплеснуться наружу, и в случае Чимина это снимки человека, который ему небезразличен, который будет даже не обнажён, и это не покажется чем-то развратным, не для него точно. Такие увлечения довольно утомительны, больше давят морально только в том случае, если эту потребность не удовлетворить как следует и в ближайшие сроки. Сидеть на месте никто не может. Каждый стремится к тому, что заставляет чувствовать себя на седьмом небе от счастья, а целью может оказаться всё, что только угодно. Чимину вот нравится японское искусство шибари, которое он впервые встретил в каком-то паблике в интернете. Его привыкли считать чем-то крайне эротическим, но для Пака это чистая эстетика, и он видит в бондаже именно какую-то хрупкость и силу одновременно, что совершенно невероятно. Вдобавок ко всему этому, ему нравятся гибкие мышцы парней, их крепкая, стройная фигура и вены под кожей, вздувшиеся от несильного давления на них и возбуждения. И совместив эти два момента, получается одна из прекрасных вещей. Звонок в небольшой прихожей трещит, сообщая о приходе гостя, и, раскрыв резко дверь, Чимин видит Юнги во всём чёрном. Тот выполнил его просьбу, и только волосы отличаются по оттенку, они тёмно-каштановые, красиво уложенные, давая возможность смотреть на чистый лоб и ровные брови. И, походу, Чимину взаправду нравится Юнги тоже, как третий кусочек пазла, и не будь это так, не существуй в нём хотя бы капли невинной симпатии, то такой коктейль эмоций в нём никогда бы не смешался в подобные чувства. Они в нём резкие и безжалостные, не дают покоя бедному сердцу, но оно того стоит, ведь когда они ненадолго затихают, следом же приносят в знак извинения приятные ощущения в груди. До дрожи в пальцах приятные. Они красноречиво молчат: Чимин любопытно разглядывает парня перед собой, моргая редко и медленно, он безусловно заворожён Мином, который в свою очередь смотрит за спину младшего. Там предельно хорошо виден штатив с камерой, готовой к тому, чтобы её взяли, наконец, в руки для творения; свет приглушённый и рассеянный, только в некоторых углах его больше, чем в других; а широкая кровать, непременно, любого бы заманила к себе в плен, где постель хоть и кажется пышной на вид, но ткань белья наверняка по ощущениям шуршащая и жестковатая от новизны, при всём этом своим сероватым цветом нарочно делая атмосферу в самом деле интимной, сокровенной. Как Юнги сглатывает, обнаружив на матрасе приметные яркие верёвки, Чимин слышит хорошо. Изначально выражение миновского лица было трудно распознать, он был как всегда на вид спокоен и будто бы равнодушен. Но сейчас что-то изменилось кардинально. Чимин чувствует неладное, так и оставаясь стоять у порога вместе с гостем. Оно и ясно, почему все те сладко волнующие чувства пропали, ведь то, что говорит Юнги по ощущениям разбивает Чимина. — Знаешь, я, наверное, передумал. — Что? — прозвучало едва слышно. Это не дверь скрипнула, за ручку которой ладонь Пака вцепилась как за последнюю вещь, удерживающую его на ногах. Вовсе нет. Это сердце Чимина треснуло, готовясь к следующему этапу, чтобы рассыпаться окончательно и исцарапать внутренности. — Чимин, — вздыхает Юнги так, словно его доконали, будто Чимин следовал за ним по пятам все прошедшие несколько дней с уговорами оказаться тут. Но в том-то и проблема — Пак ничего из этого не делал. Он ждал, преданно и терпеливо, искренне понимая ситуацию Юнги. Дал тому возможность всё обдумать. И тот ведь пришёл, полностью готовый, и вдруг даёт заднюю так внезапно, подарив надежду, а потом безжалостно забрав её обратно. — Давай в другой раз. Я бы скорее даже хотел, чтобы ты поменял желание на что-нибудь… другое? Вот оно как. Чимин быстро проморгался, а губы вытянулись по форме овала. Он был готов сказать привычное «да, конечно», и он это почти сделал. Но только с чего это вдруг? С какой стати Чимин должен принять чужую безответственность к своим действиям так легко всякий раз? Он именно теперь понимает, что ошибочно считал себя виноватым, хотя ранее и был такого мнения. Сейчас скорее он преданный, как будто его обвели вокруг пальца и, что самое интересное, продолжают это делать до сих пор. Была бы ситуация иной, он бы и реагировал иначе и не так близко к сердцу принял эти слова. Если бы Юнги сразу сказал, что не готов, что это всё для него слишком, не растягивая всё на две недели, то Чимин бы даже не стал снова пытаться, уговаривать, заставлять. Никогда. Он бы даже желание простил и забыл про глупый спор. Но Мин повёл себя безрассудно. Не Чимин, а именно Юнги, который, по сути, всё это и затеял с самого начала, будучи в себе слишком уверен для бестолкового спора. — Хорошо? Ты же не против? Чимин разочарованно смотрит в глаза напротив, которые в ответ глядят с ощутимым нажимом. От него ждут привычной улыбки и легкомысленного кивка головы. Это раздражает и просто неимоверно сильно задевает. — Какую реакцию ты от меня ожидаешь? — он говорит тихо, опуская взгляд в пол. Юнги действительно подготовился: лакированные туфли, выглаженные брюки и рубашка. Красивый. Но повёл себя Мин как придурок. — Что я просто молча проглочу эту ситуацию, потому что для меня свойственно подстраиваться под удобства других? Я был серьёзен, когда говорил, что хочу попрактиковаться на тебе в бондаже. — Чимин, я прекрасно понимаю… — И ты согласился, — не останавливается Пак. — Спустя столько дней молчания, ты всё же дал мне то, что я так сильно хотел, а теперь отбираешь эту возможность у меня. Видно, что Юнги остался после его слов неравнодушным, это хорошо заметно по тому, как он смотрит на Чимина, сочувствующее поджав губы. Доверие к старшему и уверенность в том, что Юнги его как-то ценит, подрываются, медленно и верно. Ощущения отнюдь не из приятных. — Мне бы хотелось хотя бы узнать почему? Почему сменил решение? — он искренне надеется, что ему всё доступно разжуют и не позволят дальше в голове саморазрушаться. Юнги обязан хоть что-то дать ему, хотя бы объяснения. Заставить того, упрекая желанием, он себе не позволит. — Поделись со мной причиной, ты ведь умеешь говорить правду в лицо. Это последнее что он просит сейчас, и если Чимин останется без ответа, так тому и быть. Возможно, Юнги прекратит с ним контактировать из-за собственной вины, быть может, наоборот, их общение продолжит жить дальше, но будет оно не таким, как прежде. Чимин такой человек, что подобное им забывается с трудом, он будет и дальше чувствовать себя оскорблённым и, может, совсем немного жалким. Юнги не показывает признаков, что собирается как-либо действовать. Они так и стоят в двух шагах друг от друга, а старший даже и за порог не шагнул. Чимин невесело хмыкнул. Пришла пора закругляться со всей этой затеей. Это когда-то должно было произойти. Наверное, он после приберётся, спрячет подготовленные вещи, и, вероятнее, нескоро их ещё достанет, потому что наверняка запала в нём станет значительно меньше, и он перегорит как лампочка над его барной стойкой, которую стоило бы поменять, а уже помытый постарается уснуть. Не будет ни о чём думать, не станет жалеть. Остановится на том, что просто столкнулся с неудачным опытом. Такое у всех бывает. А может уже позже друг даст знать ему правду. Тогда всё и наладится. — До скорой встречи. Его небрежная улыбка сменяется на удивление, когда ладонь Мина не даёт ему закрыть дверь. Сердце только утихомирилось, как сразу же разогналось в нём, а он ощущает всем телом, как его слабо толкают вглубь своей квартиры. Юнги остаётся невозмутимым, даже когда по-хозяйски тихо захлопывает входную дверь, разуваясь. — Выглядишь ты уверенно, как будто тебя даже мой стояк напрягать не будет, — спокойно говорит Мин и снимает с себя лёгкое пальто, кинув куда-то на тумбу в прихожей. Чимин за этим неотрывно наблюдает с приоткрытым ртом. — А, зная себя, я гарантирую, что стоять у меня будет непременно сильно. Если такое стечение обстоятельств тебя устраивает, то дерзай, — и разводит руки в стороны. — Делай, что считаешь нужным. Юнги говорит как есть, он никогда не скрывал свою бисексуальность, как, собственно, и Чимин, но только из него впервые вытянули правду, которую он не рисковал говорить младшему. Ему действительно впервые было некомфортно, а, вернее, он не хотел своей проблемой приносить в добавок неудобства Чимину, пускай одной они ориентации. Всё это кажется предельно странным, для друзей — тем более. Они близки, но не так сильно, как могло быть. Их дружба больше связана душевно. Пак глубоко вздыхает, перебарывая своё оцепенение. — Имеешь в виду, — он сглатывает. — Это всё, что тебя так беспокоило? — А тебя бы не беспокоило? — Юнги приподнял бровь, направляясь к кровати и садясь на неё. Возле левого бедра лежат аккуратно сложенные верёвки, которых он касается кончиками пальцев. На ощупь в меру мягкие. — Это искусство является своего рода эротическим, — объясняет юноша, находясь в центре комнаты и следя за тем, как гость исследует его вещи своим взглядом: он уже совсем позабыл об обиде. Юнги не раз приходил к нему, однако сейчас в квартире обстановка иная, поэтому он немного заинтересован окружающим. — Каждый реагирует по-своему, а некоторые и вовсе могут ничего не чувствовать. Юнги задумался, пристально засмотревшись на Чимина. — Значит ли это, что ты мог ожидать, что у меня, вероятнее всего, встанет член? — Возможно, — всё же выдавливает из себя Чимин. Естественно, он смущён из-за этих откровений. — Это тяжело контролировать, поэтому я понимаю. — Это ты так оправдываешь и себя тоже, потому что я уверен, что ты возбуждаешься во время процесса. Чимин поражённо уставился на него. — Что? Я не прав? — издевается старший. — Будь это не так, ты бы не стал продолжать заниматься этим. Пак в небольшом замешательстве. Он не ожидал, что на него нападут с расспросами, которые вынуждают чувствовать себя неловко. Это не то, чтобы плохо, скорее, непривычно быть причиной чужого любопытства в такой пикантной теме. Чимин всегда был зажат для обсуждения подобного. — С чего ты так решил? — защищается он. — Необязательно я должен возбуждаться. Мне будет достаточно насладиться эстетикой и самой работой. На него смотрят с прищуром. Из-за внимания Мина, касающегося будто бы всего его тела, по коже бежит волна мурашек, что можно прекрасно заметить на его руках. Свободная футболка едва согревает Чимина. — Это совершенно не та эстетика, в которой член в штанах будет лежать бездейственно. Ох, Боже. Слишком много этого слова. — Каждый реагирует по-своему, — повторяет Пак. Он не сдаётся, при этом ощущая, как горят шея и уши. — И вообще, к чему этот допрос? Он сложил руки на груди, защищаясь. — В прошлый раз, ты не ответил мне, почему решил увлечься этим. Захотелось узнать подробности, — он имеет наглость ухмыльнуться. — Увидел в сети и мне просто понравилось. Этого достаточно? — Более чем. Но я тебе не верю, ты что-то не договариваешь, — Чимин бы злился на Юнги, правда, но как он это может сделать, когда ему заулыбались глазами. Этот хитрый приём действовал на него моментально, сколько он себя помнит, общаясь с этим парнем. — Но, ладно, так уж и быть, отстану от тебя такого скромненького. Лучше начинай там все эти дела. Чимин, наконец, чувствует облегчение. Юнги хотел услышать от него смущающие вещи, и старший был недалеко от истины, которую он хотел из младшего достать. Говорить о своём половом органе в данной ситуации это не то, что Чимин умеет, как делает это хён. Однако почти самое трудное закончилось, а волнение медленно перетекает во что-то более знакомое. В предвкушение. — Ты точно готов? Потому что если ты себя заставляешь, то это только всё усложнит. Чужие губы растягиваются в ленивой ободряющей улыбке. Мин опёрся ладонями на постель позади себя. — То, что меня волновало, мы обсудили. Так что начинай уже, — под этим он как раз таки имел в виду, что они оба сошлись на том, что смущать их напряжение в штанах друг друга не должно. Какой абсурд, и, походу, он парней устраивает. — Хорошо, — они бросают свои взгляды, пересекаясь глазами и замирая на какой-то незначительный, но в то же время такой важный для них миг. Словно точка, которая говорит уже о другом начале. — Я нанесу немного макияжа на тебя. Юнги сразу же кивает с тихим вздохом и закрывает глаза, расслабившись. Какие бы шутки Мин не кидал по поводу своей неуверенности к Чимину, он всё равно младшему ответно доверял, несмотря ни на что, в любой ситуации. Даже сейчас, не зная, что тот задумал. Просто принял как должное, учитывая то, что где-то глубоко в душе он правда не против всего этого. Поэтому чувствует себя довольно комфортно, чего не было до прихода в эту квартиру, и даже лёгкое давление где-то в груди его не тревожит. Он не видел, как Чимин чем-то шуршит на полках своего шкафа, но сразу чувствует, как тот оказывается перед ним, и раздвигает свои ноги, приглашая того удобно уместиться между ними. Юнги даже не догадывается, что сделал своим жестом с Чимином, внутри которого что-то вспыхнуло, возгораясь с такой невероятной силой, что тому пришлось проморгаться от накрывшей пелены в его глазах. Чимин растерян. Он не понимает, с чего вдруг у него так всё горит внутри. Чужие брюки плотно сидят на крепких бёдрах, и он, как бы сильно стыдно ему ни было, не удержавшись, робко глянул вниз, пока была возможность. Это оказалось плохим решением, но виду юноша не подал, когда дыхание вздумало сменить частоту принятия в лёгкие обжигающего кислорода, и принялся вытаскивать нужные вещи из своей косметички, бросив после её куда-то на кровать. Делать что-то замудрённое он не планировал, только подчеркнуть некоторые детали — это всё что требовалось. Когда у самого раз в три дня выскакивает ненавистная пара прыщей, у Юнги кожа всегда была чистой, Чимин бы назвал превосходной. Её не хочется украшать чем-то крайне ярким сегодня, нет желания покрывать толстым слоем тонального крема, чтобы спрятать природную красоту в виде аристократичного белого цвета, который так идеально сочетается с высоким лбом и острыми скулами. Только подчеркнуть и ничего более. И как Чимин мечтал, в чужое пространство он тоже сумел вторгнуться, но решил, что будет правильным несильно об этом беспокоиться, поэтому уложил ладонь на шею Мина, притянув к себе его лицо немного ближе. Старший послушно поддался. Его веки перед Паком закрыты до сих пор, дышит умиротворённо, продолжая терпеливо ожидать обещанных действий со стороны Чимина. А Чимин медлить перестал. Отговорил себя любоваться красотой, сидящей на его постели, и как только мог заставил себя слишком сильно не зацикливаться на собственной руке, покоящейся на тёплой коже. Сожми он пальцы сильнее, и сможет почувствовать то, как бьётся под ними чужой пульс, как горячая кровь бежит по венам. Это должно его пугать, а в результате, напротив, сильнее завораживает. Кисточка в руках умело тушевала верхнее веко в коричневый оттенок теней и совсем немного касалась нижнего, обводя концы. С этим он возился недолго в лёгкой тишине, где только их неприметное дыхание и приглушённый шум города за закрытым окном. Пока он в руках перебирал подходящий карандаш для бровей, Юнги уже любопытно поглядывал на него. Чимин думает, что с тенями поработал хорошо, действительно, очень хорошо, ведь лисьи глаза стали ещё более выразительными. Пленительными. К основному делу они ещё не приступили, а ему уже сложно собраться с мыслями. В самом заключении он заострил концы и так ровных бровей, и, не постеснявшись, мизинцем нанёс бальзам нежно-розового цвета на тонкие губы, приоткрывшиеся ему навстречу. Тяжело оторвать взгляд от мужчины, но всё равно приходится отстраниться. Никогда Пак так много не касался кожи Юнги, из-за чего собственную жгуче колет. Казалось, прошло не так много времени, но то, как Юнги хмуро размял шею, говорит об обратном. Спрятав косметику туда, где ей место, Чимин снова подошёл к нему, принимаясь теперь за волосы. Он всего лишь слегка придаст им небрежного вида. Начав вытягивать некоторые пряди на лоб всё тем же мизинцем, он решил осведомить хёна о своих планах. — Наверное, в первую очередь мы начнём с рук, а потом уже бёдра. Сделай мы наоборот, думаю, ноги затекут быстрее, — шепчет он, оставаясь сосредоточенным на причёске. Его внимательно слушают, не прекращая скакать взглядом с одной части его лица на другую. Мин никогда не избегал того, чтобы не одарить пристальным вниманием. — И у меня два несложных в связывании варианта касающихся плеч, но один из них требует гибкости модели, а другой более лёгкий. Как у тебя дела с растяжкой? Юнги раздумывает недолго. — Как раз таки с ногами дела обстоят проще. В последнее время на танцах нас массово заставляют на шпагат прыгать с лёту, — Чимин улыбается, а Мин эту улыбку невольно перенимает себе. Младший помнит, как хён с Чонгуком жаловался на нового тренера по хореографии. Тот никого не щадил перед предстоящим конкурсом при университете. — Давай тот, что легче. Чимин согласно кивнул, закончив с волосами, и следом потянул одну руку Мина за рукав рубашки, чтобы закатать его по локоть. — В таком случае, после того, как завершу с бондажом на груди, я сделаю снимки, — Чимин взялся за другую руку, повторяя то же самое, что и с предыдущей. — А потом перейдём к ногам. — Без проблем, — негромко добавляет Юнги. За последнюю неделю он так много не улыбался, как в этот вечер. Наблюдая за тем, как Чимин хмурится и не прекращает крутить пуговицу на рукаве, он только сильнее забавляется. Мин останавливает его пальцы, накрыв их своей ладонью, и незамедлительно чувствует, как младший вздрагивает. Пак неловко отпрянул, чтобы сразу же взяться, наконец, за алые верёвки. Юнги видит, как тот волнуется, а у самого сердце неспокойно отбивает ритм под рёбрами. Их понять можно, ведь не так часто они находились в таком положении: в том, в котором Мин ощущает себя под физическим контролем младшего, тихо просящего его сложить ладони на локти за спиной. Простое действие заставляет выгнуться самого себя в пояснице. То, что, вероятнее всего, он в таком положении будет связан длительное время, при этом ощущая давление плетений на собственных мышцах, вынуждает сейчас его тихо выдохнуть. Чимин этого не видит, устроившись на кровати позади Мина. К работе Чимин приступает немного погодя, а после находит конец верёвки, чтобы потом раза три обвязать по кругу кисти своей модели, осторожно протянув остатки материала из получившейся петли и затянув. Несильно, но ощутимо, так, чтобы не повредить уязвимые точки. Его задача создать нужный образ без стягивания, не влияя на кровоток слишком сильно. Однако Юнги всё равно невольно сжимает кулаки с едва приметным мычанием, склонив голову вниз. Непривычное для его тела давление даёт о себе знать, но Чимин не останавливается. От желания — стать причиной чужого стона — он просто-напросто избавляется и с таким ужасным трудом. У него в руках, под его властью настоящее тело, добровольно поддающееся контролю: он может сделать всё, что угодно. Сильная и крепкая фигура стала таковой от усердных тренировок на танцах, она пластичная и гибкая — на всём этом так хочется оставить следы. Чтобы мышцы ощущали напряжение, а на коже появлялись безболезненно-греющие вмятины от узлов. Но они здесь не для этого, первоначально Чимин просил только снимки с таким реквизитом как хлопковые верёвки. Ничего большего. Юнги не подписывался стать его партнёром для такого рода увлечения. Всё на один раз по прихоти младшего запечатлеть это на фотографиях. Поэтому остаётся довольствоваться тем, что есть. У него в руках одна из послушных видов верёвок, не требующая особого ухода. Для новичков самый подходящий вариант, а для опытных она слишком растягивается, поэтому в подвешивании непригодна. Её каждый раз нужно фиксировать, стягивать и поправлять узлы, чтобы придать иллюзию, в случае Чимина, какого-никакого сжатия. Юнги резко выгибается, когда его грудь оказалась в тисках красной змеи. Его ощутимо потянули назад. Чимин сдерживается, чтобы не уткнуться в затылок напротив и беззвучно простонать. Чужой привычный одеколон чего-то морозного манит втянуть его глубоко в свои лёгкие и остудить их. Это действительно труднее, чем он ожидал. Юнги был прав, он всегда прав: здесь никому нельзя остаться равнодушным. Возбуждение застанет врасплох в любой миг. И Чимин соврёт, скажи он, что никогда не ощущал подобного наедине, практикуясь на себе. Он как и Мин тоже беспокоился о том, как его организм отреагирует на происходящее. — Осталось совсем немного, — зачем-то оповещает Чимин. Прозвучало хрипло. Пальцы мужчины были крепко стиснуты, и каждый раз реагировали на то, как верёвка стягивала его плечи, касаясь сгиба шеи и неприкрытых ключиц, спускаясь вниз, к локтям. Последние штрихи Чимин заканчивал уже находясь напротив Юнги лицом в тишине, не навязывающей явного дискомфорта. В ней что-то иное, что-то из разряда томного напряжения. — Нормально? — шепчет Чимин и прячет оставшиеся концы. Верёвки ему хватило, не нужно было её удлинять. Он удачно избежал нежеланного переплёта на чувствительных мышцах и в сгибах локтей. Мин только кивает и впервые прячет свои глаза от него. Хмурится. Пак бы забеспокоился, но Юнги не стал бы скрывать от него болевые ощущения, поэтому так же тихо просит сесть в центре кровати с дико колотящимся сердцем. Больше слов не следует, когда Чимин приступил возиться с камерой и поправлять складки постели так, как он считает будет лучше, чтобы те не прикрывали форму чужих бёдер и острых колен, на которых сидит Юнги. — Мог бы ты немного расслабиться? — всё также негромко интересуется юноша, заползая на кровать с камерой в руках. Решение сделать снимки с близкого ракурса, было спонтанное. Вероятно, ему хотелось бы в первую очередь начать с превосходного портрета Юнги. Чтобы каждая деталь лица на фотографии завораживала любого. Он прекрасно помнит, что предлагал хёну анонимность в снимках, но взял на себя наглость эгоистично воспользоваться возможностью. Его не останавливают, это самое важное. — Это тяжело исполнить, пока я тут пытаюсь уговорить своё достоинство лежать смирно, — он посмотрел на Чимина исподлобья, сквозь редкие пряди волос. Его спина слегка склонена вперёд, а плечи заведены назад из-за плотной обвязки вокруг бицепсов. Мин потрясающе выглядит. — Не думай об этом, ладно? — по-доброму успокаивает Чимин в ответ, а свободной рукой тянется поправить чужой воротник. У самого пульс с каждым мигом разгоняется как умалишённый, и мысль в голове спросить «тебе настолько всё нравится?», чтобы следом услышать желанный глубокий хриплый вздох безмолвного согласия, не даёт ему покоя, только всё усложняет. Но он молчит, как и Юнги, который, по-видимому, прислушался к его совету. Брови его перестают концами тянуться к переносице; хмурость с лица заменяется на что-то умиротворённое, и даже скованные верёвкой конечности кажутся расслабленными, будучи собранными в кучу петлей. Чимин делает первый снимок. Звук затвора фотоаппарата тихо растворился в воздухе. И этот лёгкий шум, мимолетно коснувшись их ушей, сумел пробраться куда-то в них обоих глубоко и пробудить что-то необычное. И они это скрывают друг от друга, не разрешая своим телам хоть как-то среагировать, утаивая в себе то, что возгорелось внутри, и, как ни в чём не бывало, продолжая. Камера стала в руках Пака щёлкать чаще, уже раскрепощённо сменяя ракурс на другой. Смелость в Чимине понемногу набирала обороты, чтобы без стеснения ползать коленями по кругу: просторная кровать ему это позволяла. Он мог запросто снова поправить непослушную ткань рубашки, мог завести локоны волос за чужое ухо и смог даже приблизиться для того, чтобы сделать снимок Юнги, его профиля с широковатым носом и тонкими губами, едва приоткрытыми в ухмылке. Чимин этот момент ловил с таким чувством, что не сделай он это, то упустил бы в жизни что-то предельно важное. И у него получилось, как и то, чтобы с приятным волнением попросить Мина повернуть голову и повторить эту улыбку, лёгкую и властную, что даже сплетённые руки за спиной не отбирают у него контроль над зрителем в лице Чимина. Как будто только Юнги держит на привязи, разрешая собой любоваться. А Чимин охотно поддаётся этому искушению. В какое-то мгновение Пак полностью сосредотачивается на талии, кажущейся в меру узкой, где ниже плотно сидит кожаный ремень. Чимин чувствует себя разрушенным, как самые настоящие руины, от подобного вида, от собственных безудержных действий, когда заполняет цифровую память бёдрами Юнги, широко разведёнными, теперь сложенными по-турецки, и расслабленных фалангах пальцев, на которых делает акцент дольше нужного времени. Вздутых вен много, замедленный кровоток этому посодействовал, и это тоже без внимания не остаётся. Сидя позади Мина, Чимин не может хорошо увидеть его эмоций, только аккуратно выстриженную линию волос, маняще призывая зарыться в уложенные локоны пальцами и сотворить на голове страстный беспорядок. И он не может быть точно уверенным в том, что его модели уютно. Но также боязно спросить и получить отказ на продолжение сеанса. Он даже половины не успел сделать. Ещё не насладился вдоволь, не касался крепких мышц столько, сколько было бы нужно, чтобы утолить свой необъяснимый аппетит. Хочется чувствовать тепло бледной кожи, чувствовать под ней напряжение, возникшее по причине собственноручно сплетённых алых узлов, и хочется слышать глубокое дыхание. Мало всё. Слишком мало. — Почему ты остановился? — голос Юнги низкий. Он голову слегка поворачивает в сторону замершего Пака. Время на настенных часах показывает то, что безвозвратно пролетели благополучные шестьдесят семь минут с того момента, как гость оказался на его кровати. И кроме двух поз, в которых только сменялось положение стройных ног Юнги, он больше фотографий не делал. Как оказалось, концентрировался на деталях так долго, вовсе позабыв обо всём, считая и ту возможность, где руки и плечи хёна могли затечь. — Как твои мышцы? — почти беззвучно говорит он. В его безвольных руках находится потухшая фотокамера. В ней теперь столько прекрасных картин. — Будет ли с тобой всё в порядке, если теперь мы перейдём к ногам? Он спешит с этим. Ему бы тянуть эти драгоценные секунды, настолько долго, как только может, и эгоистично упиваться процессом с каждым новым сделанным снимком. Однако ему недостаточно подушечками пальцев чувствовать холод бездушного металла в ладонях. Хочется большего. Ответа сразу не послышалось, и, конечно же, Чимин напрягся от возникшей тишины, которую нарушает только доносящийся из окна шум машин на автостраде неподалёку. Вечер только наступает. Естественный свет постепенно пропадает за вершинами многоэтажек двора этого дома. Но, к его облегчению, он видит, как кивает Юнги с тихим «продолжай». Увесистую технику отложили в сторону, и следом верёвки вновь оказались в умелых руках Чимина, на первый взгляд кажущиеся хрупкими и не-по-мужски миниатюрными. Но Пак считает, что справляется он недурно: обвязка, сколько он себя помнит, у него выходила аккуратной и надёжной. И первый раз в работе с живой моделью не планирует запомниться, как что-то неудачное. Поэтому даже слишком обычные фразы, в которых Чимин по какой-то причине видит что-то запрещённое, не испортят этот момент. Он просит Юнги согнуть колено, а самому кажется, что это слишком, слишком быть тем, кто имеет контроль над таким человеком, как Мин. Но его снова слушают. Делают, как просят. Равновесие Мина становится шатким, грудная клетка парня непроизвольно почти что прижимается к собственному колену, а Чимин нагло не старается решить эту проблему. Пользуется случаем, чтобы так близко ощущать чужое дыхание, сбивающееся с каждой последующей минутой, пока он обвязывает щиколотку верёвкой, стягивая её. Порой выходило резко, когда кольца постепенно накидывались вокруг бедра и лодыжки, и так же резко он сжимал веки, ведь собственными руками ощущал то, как вздрагивает чужое тело с тихим мычанием в нескольких сантиметрах от его уха. — Я, — шепчет с прикрытыми глазами Юнги, догадываясь, что с левой ногой почти закончили. — Я не смогу так усидеть. Пак мелко кивает сам себе несколько раз, чёлка при этом подскакивала на лбу, чтобы нарочно прикрыть обзор там, куда взгляду его нельзя опускаться ни при каких обстоятельствах, как бы широко бёдра друга перед ним не раздвигались. Пальцы торопливо пытались скрыть концы верёвки. — Хорошо, да. Я тебя понял, — снова кивает, скрывая взгляд. — Попробуй добраться до спинки кровати. Облокотись на неё. Ему бесспорно повинуются, и кое-как они оба удобно устраиваются друг напротив друга. Связанную ногу Юнги подмял под себя, сажаясь на пятку с негромким шипением, а вторую так же согнул в колене, стопой упираясь о матрас. С губ Юнги вырвался облегчённый вздох, когда он выгнул спину с лёгким хрустом и уложил себя на изголовье кровати. Он вдруг приоткрыл веки и легко ухмыльнулся. Смотрит своим помутневшим взглядом на то, как тушуется перед ним Чимин, продолжая свою работу. Неотрывно наблюдает, как тот избегает с ним зрительного контакта, и как чужая кожа покрылась слоем розоватого оттенка в районе шеи из-за очевидного смущения. За таким Чимином всегда хотелось следить. Дразнить. — Как дела с самоконтролем? — Юнги не удержался, чтобы не спросить. Язык не слушался его, он думает это по причине обилия заметного напряжения во всём теле и непривычных эмоций, затмивших и так безрассудные мысли Юнги. Ему нравится то, в каком он сейчас состоянии. Самое поразительное, что крайне сильно. Мин видит как Чимин его игнорирует, как поджимает губы и специально дёргает за хлопковые верёвки, затягивая, чтобы этим самым намекнуть — отвечать он не станет. Он не сможет. Сердца в двух телах неистово колотятся. А воздух спёрся в их совсем небольшом радиусе. Но тишина продолжилась. Юнги быстро отступился и прекратил раскалять обстановку. Чимин бы молчаливо и дальше выполнял своё дело, пока его смиренно слушают: они бы просто закончили всё это на той ноте, с которой начали — на лёгкой. Но Юнги всё портит. К чертям всё меняет, когда внезапно выгибается и тихо, хрипло, протяжно и так завораживающе стонет, что былое и едва устоявшееся спокойствие покинуло эту атмосферу. Или это Чимин виноват, быть может, это из-за того, что он слишком переусердствовал, приложил не те силы, что нужно было, когда делал последние штрихи. Он настолько задумался, что сделал что-то неверно. А Пак сделал это что-то — самолично выбил себя из колеи. Вся сила воли, всё то скопившиеся наслаждение от происходящего обрушилось на него безжалостными бутами, придавливая безвылазно к поверхности кровати. Звук, вырвавшийся из уст Мина, до сих пор гремит в ушах. Чимин забывает, как дышать, прекрасно зная, что недалеко от него чужое возбуждение. Ткань уже мятых брюк предельно ясно даст понять, плотно облегая в непозволительно смущающем месте. Чимину ничего не стоит опустить взгляд на Юнги и его реакцию тела: одна секунда, одно движение, и он сумеет стать этому свидетелем. Но что если он всё же поддастся своим потаённым желаниям, признать которые он так боялся? Что ему будет, если он позволит себе изучить каждую деталь чужого тела, находящегося на расстоянии руки и не имеющего возможности сопротивляться в полной мере? Звучит ужасно. Чимин поражённо промаргивается с внутренним разочарованием к себе от того, что не смог совладать с собственными непростительными мыслями, и смотрит в глаза Юнги, в самом деле собираясь быстрее всё прекратить. Чимин не думал, что будет настолько всё плохо в хорошем смысле, и этот самый «хороший смысл» его пугает. Чувствовать жар в груди, горячей патокой распространяющийся куда-то вниз, затрагивая даже кончики пальцев, не то, что он должен ощущать. Не это он планировал, чтобы всё отразилось на них и перетекло во что-то большее. А что в результате получается: Чимин возбуждён тоже, как и Юнги. И Мин вдруг с напряжённым мычанием опёрся двумя коленями в постель неподалёку от чужих, передергивая плечами. Старания дышать бесшумно не увенчались никаким успехом, и Чимин это наглядно может видеть, как и то, что глаза напротив в одно мгновение расфокусировано мазнули по его лицу, чтобы потом упасть к его бёдрам, медленно моргая. Он не мог себе позволить поддаться непосильному порыву и сделать то, что сейчас так бездумно сотворил Мин, разглядывая там, где скрывается причина взвинченности Чимина. Под тканью шорт он твёрдый, это нельзя не заметить, и бежевая футболка старалась хотя бы немного это скрыть. А Юнги смотрит, сглотнув так, чтобы никто не услышал. Но Чимин услышал, и в ту же секунду повторил за взглядом Мина. Два парня, дышащие слишком загнано, как будто долгое время не могли насытиться кислородом, разглядывают возбуждения друг друга. И один из них связан, обездвижен. Чимин, правда, может разрушить Юнги, такого уязвимого и чрезмерно разгорячённого, что жар этого тела дотрагивается до его собственной кожи. А потом Чимин решает добить всё окончательно. С дрожащим вздохом он подползает на коленях ближе. Его рука робко дёрнулась, остановившись в воздухе подле обвязанного бедра, а сам своего внимания не отстраняет с широких зрачков Мина, слившихся с шоколадной радужкой в тёмном цвете. Тот следит за ним, за каждым шорохом в действиях и вспыхнувшим страхом, когда всё же ладонь улеглась на ноге. Чимин сквозь внутреннюю рябь шкрябает ногтями ворсинки верёвки, шагая пальцами всё выше, как и его сердце, необъяснимым образом оказавшееся в горле. Юнги со стоном склоняется корпусом вниз, бесконтрольно подаваясь ближе к младшему, когда в комнате рассеялись эхом чужие слова. — Могу… могу ли я помочь? У Чимина вышло превратить Юнги в ничто, как он хотел. Ему дают безмолвное согласие, когда в плечо утыкается лоб мужчины, щекоча волосами скулу. Пак уверен — его молят об этом. Бежать уже некуда, и Чимин даже не пытается, ведь уже собственные пальцы безотчетно начали царапать кожаный ремень, в попытках расстегнуть пряжку. Юнги со свистом выдохнул ему в ключицу, вдруг носом прижимаясь к ней, поднимаясь выше по шее и оставляя на коже блеск от губного бальзама. Чимин неверяще уставился на спинку кровати, содрогнувшись. Его подбородок чувствует шероховатые верёвки на чужом плече, а пальцы замерли, пытаясь потянуть за язычок ширинки, когда его мочка оказалась в лёгком обхвате миновских губ. Кожа пылает повсюду. То, как Юнги на него влияет, словно не он тут обездвижен, сводит Чимина с ума. Парень в объятьях узлов действует аккуратно: изучает его, Чимина, реакцию, выискивая в ней какое-нибудь сомнение или сопротивление; целует за ухом осторожно, нежно, подталкивая сделать хотя бы что-нибудь. И это помогает Чимину выпасть из оцепенения, невольно склоняя шею ближе к такой пленительной ласке, прикрывая дрожащие веки. Останавливать происходящее он не собирается. Чимин не хочет отпускать из своих рук тепло мужчины, который не прекращает мелкими поцелуями осыпать его плечо, с каждым разом хрипло вздыхая в линию челюсти, не находя места своим бёдрам. Желание толкнуться ими непреодолимое, и Юнги бы дальше себя сдерживал, если бы не почувствовал в районе паха то, как давление на возбуждение сменяется на лёгкую свободу. Чимин дрожит, когда расстёгивает молнию ширинки, а пальцы боязливо остались придерживать за распахнутые края брюк. Это самое трудное, что он делал в жизни, несмотря на то, что не являлся девственником. Ему приходилось однажды раздевать человека, зная то, чем всё закончится. Юнги влияет на него совсем иначе: намного сильнее выбивает из него воздух и все благоразумные мысли; вынуждает теряться в пустоте одновременно с удовольствием. Такое с ним, правда, впервые. — Чимин… — разбито просит Юнги, оглушая своим хриплым стоном. И младший, несомненно, действует, минуя непосильный всплеск мурашек. Пальцы стягивают чужое нижнее белье, как позволяет ему положение, а сам себе поверить не в силах, что прикасается к Юнги там, где больше всего сконцентрирован пламенный жар. Член, которого он неторопливо касается, на самом конце нежный и немного влажный. Чимин это чувствует, когда старается горячую плоть сильнее освободить от лишней ткани, опуская резинку боксеров куда-то под гладкую на ощупь мошонку. Свободная левая рука сжимает бедро Мина, губы пугливо целуют в ответ куда-то в висок, глаза жмурятся, а брови надломлено подскакивают вверх, чувствуя незамедлительную реакцию тела Юнги из-за внезапно наступивших поглаживаний на изнывающем члене. Мин не настолько влажный, там немного сухо, от того скольжение не особо хорошее, но Чимин всё равно продолжает водить слабо стиснутым кулаком по длине. Крайняя плоть несильно прикрывала головку, чтобы потом её оголить, такую до предела сейчас чувствительную и незащищённую. Юнги красивый везде, и даже если Чимин не видел того, что творит его рука там, внизу, между ними, он знает, что хён прекрасен. Мин завораживает своими тихими звуками и дрожью, обворожительной внешностью и тем, что просто доверяет Чимину в данное мгновение. Но главенствует всё ещё Юнги, толкаясь неожиданно грубо в кулак с шумным дыханием, и всё же прикусывая хрящ уха Чимина, куда из-за возбуждения тоже прилила кровь, окрашивая кожу в румяный. Мин шипит, едва ли не рычит, разгоняясь в толчках, и всё, что оставалось младшему — это только наслаждаться ароматом парня напротив, его тёплым запахом кожи, лаская того своими собственными руками, помогая достичь сладостного удовольствия. Большой палец мягко давит на уретру, выталкивающую предсеменную липковатую жидкость, и размазывает её по кругу головки, слабо цепляя уздечку. Чимину хочется всё это ощутить на языке, ощутить вкус Юнги во рту, перекатывая его по нёбу, и он искренне не ожидал от себя самого такого сумасшедшего прорыва. Но ему достаточно и того, что Мин только из-за его осторожных, таких правильных действий в благодарность снова влажно целует под мочкой. Однако этого мало, недостаточно. В кулаке хоть и тепло, но крайне сухо, и болезненное шипение это только подтверждает, поэтому Чимин неторопливо отстраняется. Юнги бессознательно потянулся за ним следом, успевая мазнуть приоткрытым ртом по мягкой щеке. У младшего нос и скулы того же оттенка, что и уши. Мин жадно разглядывает лицо Чимина в паре сантиметров от него, совершенно забыв о том, что движения там, где больше всего хочется чувствовать, прекратились. Чимин нехотя начал выкарабкиваться из мятой постели, бессвязно шепча о том, что обязательно вернётся через секунду, оставив растерянного, требующего физического удовлетворения, Юнги. У него в глазах, провожающих взглядом утонченную фигуру младшего в широкой футболке, повисла мутная туманность, как будто в них растелилась матовая плёнка желания. Пак вернулся из ванной так же быстро, как и обещал, находясь в том же непреодолимом смущении. Но замирает в одном шаге от изножья кровати. Он повторять не устанет — Юнги невероятный. И существование такого человека как Мин, заставляет Чимина усомниться в реальности, напрочь забывая о том, кем они являлись друг другу буквально пару часов назад. Парень, которого он никогда не видел таким потерянным за эти два года, сейчас нетерпеливо сжимает кулаки позади себя с твёрдой плотью, ничем неприкрытой, и смотрит только на Чимина, который собирается дать ему то, что он хочет. Не отрывая взгляда от того, как Юнги сглотнул в ожидании, Пак бросает на постель принесённую вещь и берёт забытую им камеру, находясь под пристальным наблюдением со стороны. И он снова это делает, сохраняет снимок настолько раскрытого Юнги, потому что невозможно не запечатлеть такой момент. Его не останавливают, позволяют вдоволь наиграться и насладиться обнажёнными участками, которые стали таковыми по вине Чимина и его жадных рук. Это он расстёгивал чужую рубашку, раскрыв её полы чуть больше под крупными алыми нитями на груди, сделав это ещё в самом начале для лучшего вида, лучших фотографий, а Юнги тогда молчаливо это позволил. Так же как и то, что дал разрешение, чтобы его эрегированный член оказался на свободе и попал в объектив камеры. Он на всё давал волю Чимину и его прихотям. Пак отстраняет камеру от себя, теперь смотря на хёна, чьи мышцы сейчас напряжены крайне сильно. Юнги сдерживался не позвать его и не начать разбито просить к нему вернуться, но Чимин сам подходит ближе, убирает фотоаппарат в сторону, заменяя его на то, что принёс ранее, и залезает на постель. К нему сразу же тянутся поцеловать хоть куда-нибудь, однако Чимин, имея власть в данную секунду над своей смелостью, мягко толкает в плечи старшего, который с удивлённым вздохом рухнул спиной на крупные подушки. Юнги боялся этого ещё с того момента, когда услышал в знак наказания своего проигрыша в споре чужое желание. Он действительно сильно беспокоился, не зная как будет вернее повести себя, потому что то, что от него просили, было сомнительным изначально. Для того, кто не был уверен в своём контроле, он всё равно дал согласие, спустя стольких дней раздумий, пообещав себе, что не позволит всё испортить, под этим говоря об их дружбе. Юнги всегда её ценил, ведь никого ближе Пака у него, по сути, и не было. И Чимин был искренен, когда говорил, что для него это важно, он не казался тем, кто задумает в процессе что-то опрометчивое. Этого Юнги больше остерегался со своей стороны, потому сомневался, сторонился и оттягивал момент. А в итоге всё обернулось в то, что уже происходит, и своё обещание он не сумел сдержать, без сопротивлений получая удовольствие от осторожных действий друга. Это неправильно продолжать, также как и неверно это останавливать. Он эгоистично этого не хочет. Грудь вздымается так, словно на ней находится кусок несдвигаемой глыбы. Он из-под открывшихся век смотрит, как Чимин разглядывает его колени, расставленные широко в стороны, и с ухмылкой он раздвигает их шире, показывая возможности его растяжки, упиваясь тем, как поражённо и безмолвно на него смотрят, забывая как дышать. Они замерли в тишине, не издавая ничего кроме шумного дыхания. То, что Чимин задумался, Юнги понимает сразу и просто ждёт действий с его стороны. Не напирает. Если на этом всё закончится, возражать, правда, не станет, но позже не простит себя, изменись между ними всё в худшую сторону. Однако именно Юнги становится тем, кто забывает, как правильно втягивать воздух в себя, потому что Чимин, привстав на колени, начал медленно, словно ещё не до конца уверенный в том, что делает, приспускать собственные шорты длиной по колено вниз, захватив пальцами нижнее белье тоже. Тело Юнги непроизвольно выгнулось, заметив крепкие бёдра, и единственное футболка не давала даже малейшего шанса увидеть то, что она так особенно тщательно скрывала между ними всё это время. Впервые он думает о том, что хочется освободиться от красных оков, избавиться от давления, трущего в оголённых местах сильнее обычного, запрещающего прикоснуться к наверняка раскалённой коже Чимина, с дрожащим вздохом откинувшего тряпки куда-то себе за спину. Юнги хрипло хнычет, утрачивая былой контроль над собой. — Иди ко мне, Чимин, пожалуйста, — под конец голос его затихает, видя, как его просьбу не оставили витать в пустоте. Они не собираются останавливаться. Чимин, с замершим сердцем, перекидывает одну ногу через связанное бедро парня под ним, и повторяет то же самое со второй, кулаками опираясь в грудь Юнги. Седлает обездвиженную фигуру. Его колени по бокам от неё раздвигаются дальше, и только потом, он плотно усаживается, продолжая дрожать от волнующих ощущений. Мин несильно извивается, осторожно толкаясь бёдрами, выпуская протяжное мычание, и чувствует, как собственный член проезжается между нежных ягодиц, но не проникает в то тепло, которое преподносят ему, однако головкой возбуждения слепо толкается под гладкие яйца. Чимин от этого вздрагивает, сжимает до сих пор находящуюся в кулаке принесённую им бутылочку смазки и склоняется вниз, ближе к бледной шее, всем телом испытывая знакомую волну мурашек. Юнги слабо тянется к нему и утыкается носом в висок. Ему не хватает совсем немного, чтобы достичь пухлых губ, дразняще приоткрытых. — Презервативов нет, — Юнги снова раздосадовано хнычет, когда ощущает поцелуй под своим подбородком, и льнёт ближе, безмолвно требуя большего. Чимин по-прежнему подрагивает на нём, а голос тих и сбивчив. — Но я ублажал себя днём и чист там, — с безумным смущением он прижимается ртом теперь к щеке Юнги, который внимательно следит за чужими ласками и тем, что ему шепчут. Чимин перед его приходом был в душе: влажные волосы, уже высохшие, подтверждали это, и он трогал себя пальцами. Сумасшествие какое-то. — Что насчёт тебя? Если ты не против, мы можем, — Мин уже бессвязно кивает и в наслаждении хмурится. — Попробовать сделать это. — Чёрт возьми, Чимин. Юнги умудряется повернуть голову так, чтобы, наконец, с задыхающимся чувством зацепиться за нижнюю губу младшего своими, со свистом втягивая горячий воздух и слыша в ответ такой же. Чимин остаётся пугливым, боясь сделать что-либо не так, и немного скованным, но таким нежным и жаждущим, не меньше самого Юнги, который своим стоном в тёплый рот напротив показывает своё одобрение, когда Чимин неспешно задвигал бёдрами, медленно и развязно. Рубашка Юнги впитала много влаги, исходящей из его члена за всё это длительное время, и, возможно, та оставила следы и на Чимине тоже, не беспокоящемся об этом. Напротив, он жмётся, ищет контакта кожи к коже, чтобы ощущать её жар и возбуждение лучше, жадничает в поцелуе, из-за чего Юнги стал немного действительно задыхаться, но блуждать языком в приятной влаге не останавливался. Спина ноет от связанных рук под ней, так же как и сведённые лопатки, но это такой сущий пустяк, который легко вылетает из мыслей, когда Чимин, перед тем как отстраниться, мелодично стонет, а после, робко облизнувшись, заглядывает в миновские глаза. — Почему ты такой красивый, — Чимин не сдерживается и задаётся вслух вопросом, ответ на который не требуется вовсе. Ему нужно было это сказать, глядя в глаза и деля воздух на двоих. Этого было достаточно, чтобы ощутить долгожданную лёгкость внутри себя. Он слабо улыбается, когда Юнги который раз издаёт хныкающие низкие звуки. — Мои руки и ноги связаны благодаря твоим стараниям, из-за которых у меня невыносимый стояк. И я готов кончить в этом жалком положении, если ты продолжишь говорить такое. Ненадолго замерев, Чимин молчит, а потом улыбается шире, и Юнги жаждет вновь почувствовать эти губы на себе, слизать вырвавшиеся с них вздохи и их смешанную влагу, но только те от него отдаляются, а сам младший с блеском в зрачках открывает крышку смазки в тусклом освещении уличных огней за панорамным окном и подсветок у нагретой ими постели. Жидкость прозрачная, по запаху Юнги думает, что с какой-то ягодой, которая ароматом напоминает вкус чужой кожи, от которой он не мог оторваться ранее. Сейчас же его внимание обращено на пальцы, скользкие из-за обилия искусственной субстанции, с ней недолго играются, перекатывая и согревая, чтобы потом завести руку за спину. Юнги, как бы сильно ни старался, не удаётся подглядеть за тем, что находится под раздражающей футболкой, и только очертания твёрдой плоти Чимина под тканью дарит малое утешение и визуальное удовлетворение, что это тело наслаждается происходящим, как и он сам. И из мыслей его отрывает то, что к нему снова возвращаются с быстрым поцелуем и тихо стонут в губы. Брюки ниже не спустить из-за преграды в виде плотной обвязки верёвок на внешней стороне бёдер, а в районе икр стало ощутимее тянуть от напряжения, и всё равно для Юнги это не повод отказываться от того, что дано ему сейчас. Бляшка ремня холодом обжигает одну из ягодиц Чимина, он от этого мелко вздрагивает, возможно, и вовсе из-за пальцев, толкающихся в собственное отверстие, возбуждённое и пульсирующее в желании. Чимин приглушённо скулит, а Юнги рычит в ответ, толкаясь туда, откуда капает потеплевшая смазка ему на лобок. Сердце греет изнутри своим биением, отдаёт пульсацией Юнги в глубине его подсознания и кружит голову настолько, что желание содрать с себя одежду, приклеенную к раскалённой коже в липком поте, только увеличивается. Но этот порыв рассеивается быстро, забывается, когда Чимин трогает его член, влажно по нему скользит, гладит, ласкает, цепляя напряжённые яйца и пачкая смазкой брюки и боксеры, что сейчас так маловажно. Юнги ловит чужой расфокусированный взгляд, в котором он видит совершенно чистое и безграничное доверие, перед тем, как почувствовать давление кольца из пальцев на основании своего возбуждения и на головке, которую осторожно толкают в тугое, такое желанное тепло. Они это делают. Никто из них не намеревается одуматься. Их дрожащее дыхание смешивается друг с другом, когда кончик соскальзывает, но Чимин возвращает его обратно в себя, расслабляется для Юнги и успокаивает свои жаждущие до воздуха лёгкие. Нутро болезненно растягивается и это довольно терпимо и вместе с этим до безумия приятно, что, кажется, очень противоречиво. Но Чимин до дрожи собственных бёдер доволен, сладко стонет, ощущая, как упругая головка скользит глубже. Сейчас так не хочется думать о чём-либо, но как бы сильно этого не стараясь избежать, беспокойство о том, что они творят, далеко не уходит. Здесь нельзя было устоять. Юнги превосходен под ним, и он всё же смог его разрушить, заставив безмолвно умолять и подчиняться. И хоть в данное мгновение и кажется, что обстоятельства сошлись идеально, но что будет дальше, пока неизвестно. Этот момент хочется отсрочить и оставаться в настоящем как можно дольше. Юнги всегда был для Чимина тем, кому отдаться хочется без остатка — попроси его и он это бездумно сделает. Но не ожидал, что это исполнимо, что сможет не только любоваться, но и касаться, исступлённо целовать, принимать, ощущая в себе, и дарить наслаждение им обоим. И ему позволяют это делать по неведомой для него причине. Его чистая рука ныряет во влажные волосы мужчины и открывает поблескивающий от испарины лоб, которому он дарит крепкий поцелуй и спускает ниже, к слепо открытым губам. Его движения смелеют, поддаваясь слабым толчкам чужих бёдер, и теперь полностью ощущая размер Юнги глубоко в себе. Оба замирают, Чимин жмётся теснее, обнимает за шею, уже разгуливая в чужом загривке и теми пальцами, что были влажны от смазки. Мин в его руках и жаре умиротворённо сопит носом, с прикрытыми веками, и даёт к себе привыкнуть. Чимин всегда был уютным, его объятия надёжными и крепкими для такого компактного тела. Младший, сколько его знает, верил в то, что Мину правду легко говорить, но это настоящее заблуждение. Юнги от Чимина истину утаивал часто, как и то, что ему было мало Пака. Скрывал от него, что жаждал оказаться на месте Чонгука, которого Чимин не стеснялся обнимать чаще положенного. И в итоге, запрещая кому-либо себя трогать, у Пака сложилось впечатление, что он против подобного и был предельно с ним осторожен, не тактильничал. Он искренне хотел держать Чимина на безопасном расстоянии. По-видимому, не вышло. Теперь всё зависит от них, что же будет с ними дальше. Однако сейчас важнее другое, например то, как Чимин, спустя какие-то минуты, снова выпрямился и прогнулся в пояснице, рукой хватаясь за правое колено Юнги позади себя, а другой стискивая один из узлов на груди старшего, развязно раскачиваясь. В таком медленном темпе он и двигался, контролируя всё, что происходит, и то, как член в него проникал. Он захныкал вслед за Юнги, ощущая, как знакомое и крайне сильное наслаждение в нужной точке в нём расплывается по всем конечностям, не щадя ничего на своём пути. Сильная дрожь охватывает его ноги, Юнги это видит, слышит, чувствует. Ему хочется к Чимину прижаться, утешить и толкнуться глубже, обласкать. Но тот ему не разрешает, потому что увлечён тем, чтобы гнаться за своим удовольствием, и Мин его не винит. Смотрит, как откидывается назад голова Чимина, пока он на нём скачет и скулит, вынуждая и его тоже не оставаться беззвучным. На бежевой футболке младшего виднелось мокрое маленькое пятно. Он влажный там, этого не скрыть. И заметив Чимин, как туда устремлён взгляд Юнги, в котором так и читается просящее «покажи себя мне», поднимает край своей одежды и даёт собой любоваться. Член на вид нежный и предельно твёрдый, аккуратный, покачивающийся, с розовой головкой, и зона паха такая же гладкая, как и аккуратные яйца. Юнги сглатывает вязкую слюну, вместе с этим приглушая в горле рвущийся стон, когда Чимин замедлил движение тазом, начав бесстыдно выкручивать им дразнящие круги. Слыша рычание хёна у Чимина с уст рвётся громкий выдох. Он сделал Юнги таким. — Развяжи меня, — шепчет Мин и глаза закатывает. Чимин плотно его стиснул своими мягкими стенками, не думая останавливаться. — И дай коснуться тебя. Пальцы Пака заползают под красные верёвки и подушечками пальцев слабо впивается в обнажённые участки груди. Рубашка под узлами давно неопрятно смялась. — Думаю, тебе придётся потерпеть, — он не прекращает двигаться и завораживать Мина своими пухлыми губами. — Мне больно, прошу, — пытается давить на жалость, и под болью он не имеет в виду физическую. Только непереносимая тяга к возможности заполучить это тело полностью в свои руки. — Позволь мне дотронуться до тебя. И это происходит в одно неуловимое мгновение, когда Чимин внезапно, словно сам ожидал этого момента так долго, засуетился, искал нужные концы, помогая Юнги приподняться, распутывает их так быстро, как только может, и хён, ощутив слабость обвязки, бездейственен не остался и тоже начал избавляться от красных шнуров, как от чего-то раздражающего. Даже не до конца освободившись, игнорируя онемение в бицепсах и в сгибах локтей, он не мысля забирается под чужую футболку пальцами и пробегается ими по выгибающейся пояснице, к лопаткам, чтобы прижать того к себе, как этого хотел, и юркнуть меж губ своим языком, немедленно ловя мелодичное хныканье ртом. Сердце долбится где-то в глотке, и необъяснимое чувство трепетности к другу до краёв его заполняет, что незнание куда деть собственные руки, где касаться и как сжимать его, Чимина, ставит его в замешательство. Он не находил пальцам определённого места, ласкал всё то, что успевало попадаться на пути, осторожно поглаживая и вдавливая в себя нагретое тело. Сидя так, выпрямившись и удерживая на до сих пор связанных бёдрах чужую фигуру, сложно совершать полноценные толчки, но им это не мешает стремиться к наслаждению друг друга. Чимин не отпускал в ответ чужую голову, сжимая в ладонях и продолжая шумно соприкасаться с языком хёна собственным. И как долго длился этот момент, им трудно будет предположить. Время, кажется, замедлилось, может, и вовсе безвозвратно ускорилось. Из-за издаваемых ими звуков не слышен привычный шум темнеющего ночного города, не говоря уже о тиканье настенных часов. Всё окружающее теряет былой смысл для них. Только они вдвоём. Друзья, по-глупому уступившие победу страсти. — Я совсем скоро… Чимин. Его вибрирующий шёпот нагло сцеловывают который раз. Жадно, крепко, очень нежно. — Хорошо, да, хорошо, — бредит Пак, когда воспалённая простата получает порцию непрекращаемой стимуляции. — Ты можешь это сделать. Всё что требовалось Юнги — это разрешение, чтобы прикусить солёный подбородок напротив, а рукой с рычанием нырнуть вниз к плоти, которой впервые касается, надрачивая в такт своим попыткам толкаться навстречу Чимину, постанывающему и импульсивно сжимающемуся из-за скорой разрядки, неконтролируемо обрушившейся на него с неописуемой силой. Сперма стекает горячими струями по узловатым фалангам Юнги, а сам Чимин не останавливается мелко дрожать в полюбившихся объятьях. Его продолжают растягивать изнутри, поддерживать длину оргазма в виде ласки губ, обжигающего дыхания, больших, горячих рук и в виде ободряющего шёпота, в котором он улавливает сказанное с придыханием «ты молодец». Он разбито мычит от этого и того, что в нём разливается тепло, горячее и обжигающее, ища из него выход наружу. И это значит не только то, что Юнги испытал оргазм, не выходя из него, заполняя липким семенем, но и то, что, по-видимому, чувства сильной привязанности только что стали сильнее, занимая всё пространство в районе затихающего сердца. Юнги никогда не думал, что будет когда-нибудь так сильно не хотеть отпускать Чимина. А Чимину кажется, что хёна он никуда и не отпустит. Этого друг о друге они ещё не знают.

***

Юнги ушёл под утро. Получившие наслаждение, они ещё некоторое мгновение восстанавливались после того всплеска, обрушившегося на них валом. Целовались, смущённо улыбались друг другу в губы, а только потом пытались привести себя в порядок. Мин помог младшему принять душ, находясь вместе с ним, не до конца ощущая собственные ноги. Он даже не думал беспокоиться по этому поводу, пока Чимин не настоял позаботиться о нём, поэтому уговорил себя перетерпеть болезненный массаж, разгоняющий кровоток немного расслабленных мышц после контакта с горячей водой, забравшей с собой признаки и остатки их возбуждения. Было уютно находиться рядом друг с другом, даже после того, что между ними произошло. Но это умиротворение было до того, пока они всё же не разбежались по своим делам, не забывая про учёбу и прочие повседневности. А Юнги, как только перестал ощущать младшего, трогать его кожу губами и сжимать в объятьях столь долгое время, встретился с первой в жизни настолько сильной тревогой. Искал Чимина сразу же на следующий день в университете надеясь, что тот подарит ему хотя бы лёгкие объятья, улыбнётся, как умеет, и сведёт с ума своими радостными глазами. Но этого не происходило: ни на первый день после их спонтанного секса, ни на второй и даже не тогда, когда он ему написал. Этого он и остерегался. А сейчас от догадок поперёк горла образовался ком, что не вдохнуть и не выдохнуть. Он действительно был недалёк от того, чтобы прочувствовать всем телом ломку от желания хотя бы услышать нежный голос. И Юнги был близок к этому, пока ему каким-то вечером не пришло от Пака два сообщения в виде двух файлов. Не медля ни секунды, сразу открывает первый. На фотографиях изображён он. Весьма привлекательный и в самом деле властный, даже находясь под контролем алых верёвок и узлов. Его тело помнит их силу. Все снимки хорошо подобраны, сочетаясь друг с другом. Только менялся ракурс: где-то его поза и эмоции; а где-то изображены отдельные детали его глаз, рук, талии и бёдер. Превосходное качество и то, как правильно оседает тускловатый свет, делая обстановку сероватого оттенка под стать цвету постели под ним, наводит на мысли, что Чимин невероятно справился. Тот так хотел этого, так старался, и у него получилось идеально воплотить всё задуманное. Теперь его волнение рассеялось, как туман за окном этим вечером. Его не избегали, по крайней мере нарочно, чего нельзя сказать о Юнги, оставив младшего без его компании на так долго перед всем случившемся. Сейчас же Чимин просто утонул по макушку в работе, выбирая лучший снимок из, наверняка, кучи имеющихся и редактируя каждый из них с особой трепетностью. Юнги через такое проходил, безвылазно находясь в зале тренировок, по несколько раз отрабатывая хореографию до такой степени, чтобы придраться было бы не к чему. Но когда прогрузилась информация второго файла, кровь прилила куда только можно, и он чувствует, как кончики ушей непривычно для него вспыхнули теплом. Теперь другое волнение застигло его врасплох. В отличие от того, что он видел ранее, то, что горит на экране ноутбука у него сейчас совсем иного характера. На фотографиях всё тот же он, но разгорячённый, и именно на этом кадре запечатлён самый первый момент, когда его твёрдая плоть освободилась от плена тугих брюк. Для него это необычно — иметь подобного рода фотографии со своим участием, но это не отменяет того, что ему понравилось. Кликая на следующие снимки, он осознает масштабность произошедшего, ведь не до конца понимал, что Чимин видел его таким, опьянённым, уязвимым, разгорающимся от вожделения и выгибающимся под младшим. На экране он, не тот, который смотрит в объектив камеры с уверенностью и ухмылкой, растягивающей губы. Когда Чимин его оседлал, тот словил хороший момент заснять это вновь: острый кадык словно вот-вот распорет натянутую кожу шеи; голова закинута на подушки; а губы приоткрыты в шумном вздохе. Он неловко сводит под столом колени, видя на снимке бёдра Чимина с обеих сторон от своего тела. Юнги никогда не думал, что его возможно довести до такой степени отчаяния, когда рубашка становится мятой от выгибаний, а кожа мокрой на груди, на которой лежит кулак младшего и тянет его за бондаж на нём. Чимин находился в крайне сильном возбуждении, потому следующие фотографии в некоторых углах размыты, при всем при этом оставаясь такими же завораживающими. Но их не так много. И ему вдруг хочется это исправить, дать возможно Чимину то, отчего тому, должно быть, трудно отказаться. Этой ночью он ему не отвечает и неспокойно спит, думая только о том, что же ему со всем делать. Однако утром спешит найти его в коридоре университета. Юнги готов ко всему, что заставит пройти его жизнь вместе с Чимином. И понимает, что уверен в самом Чимине и том, что тот без ответа его не оставит. К этому стоит только подтолкнуть нужные обстоятельства. И, всё же найдя Чимина за поворотом у лестницы, он, не раздумывая, целует того в губы, приоткрытые в искреннем удивлении. — Свяжешь меня снова?