Йокогама тоже плачет

Разве Йокогама плачет?—

Поверь, очень часто—

Холодное апрельское утро, на часах всей Йокогамы четыре утра. Наверняка, все еще нежатся на своих футонах, наблюдая за происходящими в их головах снами. Мало кому понятна вся красота этого часа. В такое время можно видеть Йокогаму такой, какая она на самом деле: плачет, смеётся в лучах утреннего солнца или умиротворенно окутывает дома туманом. Когда надоедает пустая болтовня с людьми, то природа переходит на твою сторону, и вы вместе наслаждаетесь тишиной местных улиц. Эту прелесть родного города открыл для себя Дазай. Каждое утро он уходит далеко от дома, туда, где когда-то гулял с Одой, а после показал эти места Чуе. Каждый раз, дотрагиваясь кончиками пальцев до знакомых стен домов, по спине проходит мелкая дрожь. Такое отчуждённое чувство..

***

Нащупав на дне кармана маленький, пожитый временем плеер, Осаму вздрагивает. Так происходит из раза в раз и поделать с этим уже ничего нельзя. Это был подарок Чуи Дазаю: плеер, который помещается куда угодно. «Чтобы всегда был рядом»—говорил Накахара. Нажав на кнопку проигрывания, из наушников тихонько послышались слова:

...Love is the red of the rose on your coffin door What’s life like, bleeding on the floor.... Спрятав маленький плеер в запотевшую ладонь, Дазай запрокинул голову назад, прикрыл глаза и лениво побрел вперед. Этим утром Йокогама плакала. «По кому же ты плачешь? — думал Осаму, — не уж-то ли очередная грешная душа покинула тебя?» Первые холодные 'слезинки' упали прямо на его бледные щеки. Казалось, вместе с природой теперь плачет и Дазай. Дождь усилился. Светлый песчаный цвет плаща превратился в темную охру, будто сухую осеннюю листву. Холод был приятен, особенно, когда легкий ветерок пробирался под бинты, обдувая еще не зажившие раны. Никогда еще конец апреля не был столь холодным. После еще десятиминутного блуждания под проливным дождем, Дазай оказался у до боли знакомых дверей бара Lupin. Он промок до нитки, но зайти никак не решался. Там ждут лишь воспоминания, а воспоминания—единственный страх Осаму. Потоптавшись еще пару минут в нерешительности, он зашел. Тепло и легкий витающий в воздухе аромат алкоголя, казалось, вонзились в тело Дазая сотней острых ножей. Внутри всё скрутило.

Даже что-то навеки родное способно причинить так много боли, что единственным выходом будет лишь смерть.

***

—Хэй, мальчонка, — позвал чей-то низкий мужской голос, — так и будешь стоять в дверях, как пуганый тушканчик? Осаму и не заметил, что продолжает стоять, как вкопанный в дверях бара. Заведя мешающиеся пряди за ухо, он подошел к барной стойке, где стоял полноватый мужчина лет пятидесяти–пятидесяти пяти и натирал бокалы до блеска. Седые усики были ему к лицу. —Ну чего тебя носит по такой погоде, так еще и в рань такую, а? Дома не сидится? — закинув махровое полотенце, каким он пару секунд назад натирал бокалы, спросил мужчина. —Просто люблю такие утра, они в Йокогаме редкие, — возвращаясь в реальность и слегка улыбаясь, отвечал Дазай. —Это я заметил. Тебе чего налить? На секунду Осаму задумался, а для чего, собственно, он зашел сюда? Ведь не только же чтобы погреться. —Мне нужна бутылка Петрюса 1889, — растянулся в улыбке Дазай; мужчина изумлённо взглянул на него. —Таким только милых дам соблазнять, а не с горя пить! —У меня нет горя, — соврал сам себе Дазай, — это в подарок. —Пода-а-арок говоришь? Что, перед девушкой провинился, а теперь в извинения вино решил ей прикупить? —не унимался мужчина. —Нет, это старому другу. На этих словах странный диалог закончился. Через минуты три Дазай уже расплачивался за свою покупку, осторожно крутя бутылку в руках. На выходе он повернулся к мужчине и, будто уйдя в свои мысли, кинул короткое: —Ну, до встречи! К чему это было сказано, никто из двоих не знал. Прощание как прощание, вроде бы.