Нищий интеллигент

Stromae — L’enfer

Тебе с детства нравилось читать. Ты была закрытым ребенком, который не умел налаживать отношения со сверстниками, и тебе приходилось убегать в несуществующие миры, придумывая для себя приключения. Книжки стали твоими друзьями, но в жизни ты ничего, кроме них, не видела. И когда настало время поступать в институт, ты растерялась. Что выбрать? Издательское дело? Журналистику? Литературный институт, который обещает наивным абитуриентам выстругать из них лучших писателей? Первое ты с неохотой отбрасываешь: родственники наперебой говорят, что, даже получив образование редактора-корректора, работу ты никогда не найдешь. Журналистика тебе не близка сама по себе, ведь надо обязательно быть в гуще событий и любыми способами — иногда нечестными, — искать сенсацию. Литературный институт тебе тоже не подходит по той простой причине, что ты хочешь читать книги, а не писать их. Что же остается? Мама, глядя на тебя, вздыхает. Она предлагает тебе пойти по ее стопам — стать учителем. Предложение кажется тебе не таким уж и плохим. Нет, не то, чтобы ты обожала детей, просто учителей ты всегда уважала и побаивалась, а литература была твоим любимым предметом в школе, если не учитывать, конечно, тот факт, что учительница во всем ссылалась на критиков прошлого и редко позволяла выразить свое мнение. Подумав еще немного, ты решаешь поступить на направление преподавания русского и литературы. И вот ты на первом курсе, уже отучившаяся один семестр. У тебя появилось много знакомых, а учеба открыла тебе пути, о которых раньше ты, вечно сидевшая в четырех стенах, не могла даже и мечтать. Теперь твоя жизнь не ограничена только твоим домом и улицей рядом с ним, теперь ты можешь ездить на разные концы города, проверяя границы дозволенного. Со скрипом, но родители тебя отпускают. Главное, вовремя сказать, что едешь ты по учебе, а не потому, что очередная знакомая пригласила тебя в бар. На втором семестре начинается ОНА. Социокультурная практика. Ты немного проспала тот момент, когда нужно было выбирать руководителей, и самое лучшее, по твоему мнению, направление — посещение театров, — уже закрылось для записи. Тебе пришлось спешно выбирать из худших вариантов то, что тебе хоть как-то могло понравиться. Библиотеки? Отлично! То, что нужно. Несмотря на то, что большинство студентов на курсе объединены любовью к чтению, библиотеки многие считают не самым интересным местом. Ты в библиотеки ходила не часто: рядом с твоим домом их не наблюдалось, а родители были достаточно обеспеченными, чтобы покупать любые книги, на какие ты только укажешь пальцем в книжном магазине. Чтение — единственное, что объединяло вашу вечно разваливающуюся семью, хотя вкусы у каждого были разные. Мама читала методическую литературу, отец — научную фантастику, ну а ты остановилась на романах о любви. Библиотеки тебя почему-то пугали, но теперь ты была рада прикрыться заданием от института, чтобы без лишних тревог посетить этот храм искусства. Твоя практика заключается в том, чтобы составить путеводитель по библиотекам Санкт-Петербурга. Научный руководитель требует от тебя удобный маршрут от станций метро, описание библиотек и мероприятий, проходящих в них, а также педагогические рекомендации — куда педагоги и родители могут привести свое чадо. Над заданием работает группка из четырех человек, но не со всеми ты успела подружиться в ходе первого семестра, поэтому сомневаешься, сработаетесь ли вы. Научный руководитель требует отчет по практике еженедельно. Ты только первокурсница, ты еще не устала от учебы и не потеряла к ней интерес, поэтому быстро находишь ближайшее мероприятие и едешь на него со своей группой. Помимо вас, студентов, в библиотеку приходит множество детей с их родителями, и ты чувствуешь себя неловко, когда оказываешься зажата в лектории между однокурсницами, с которыми еще надо найти общий язык, и кричащим ребенком, который все никак не может усидеть на месте. Тема мероприятия — «Слова-паразиты», в которой для тебя, в общем-то, нет ничего нового. Детишкам рассказывают, какие слова лучше не употреблять и почему, предлагают поучаствовать в словесных играх, рекламируют детские книги. Ты знаешь, что будешь учить детей с пятого по одиннадцатый класс, так что на книги для дошколят и младших школьников внимания не обращаешь. В конце концов, если ты любишь читать, это еще не значит, что тебе подойдет любая книга. Мероприятие заканчивается, библиотека дарит победителям в словесных играх книги, и все начинают расходиться. Однокурсницы тянут тебя к выходу, но ты отмахиваешься: нет, ты не передумала оставаться на еще одно мероприятие. Да, одного для практики вполне достаточно, я остаюсь просто потому, что мне интересно. В итоге тебя в шутку называют сумасшедшей и уходят. Ты остаешься одна. Ты всячески оттягиваешь момент возвращения домой, не желая сталкиваться с отцом. Почему бы не послушать лекцию про роль женской поэзии в литературе? Это должно быть интересным. Лекция проходит в другом лектории, более маленьком, рассчитанном человек на двадцать. Ты едва не опаздываешь, пытаясь его отыскать, и быстро садишься на свободное место, оглядываясь. Вокруг тебя — одни женщины сильно за тридцать. Полноватые, но с широкими улыбками, они переговариваются между собой, и ты жалеешь, что не уговорила одну из однокурсниц остаться с тобой. Для видимости ты достаешь блокнот и ручку, хотя уверена, что писать больше не будешь — устала. Все-таки, это мероприятие, и правда, для души, а не для домашнего задания. Ты бездумно водишь ручкой по бумаге, выводя рисунки рядом с темой, и пропускаешь тот момент, когда лектор заходит в помещение. — Больше никто не придет? — спрашивает он устало, и ты недоуменно поднимаешь глаза. Ты думала, что лектором будет женщина средних лет, и не ожидала увидеть высокого молодого мужчину с печальным взглядом. Все в нем — от стиля одежды до умения держать себя, — говорит о его безупречных манерах. Он бледен и необычайно худ, на нем яркая изумрудная рубашка, которая застегнута на все пуговки и аккуратно заправлена в элегантные брюки. Ремень так сильно стягивает его талию, что наверняка мешает ему дышать. Его движения плавные, как у танцора, и это непривычно для той, чей отец всегда двигался резко и сносил все на своем пути, как стихийное бедствие. И выражение лица, и голос лектора говорят о том, что этот мужчина необычайно тих и спокоен, и это сразу располагает тебя к нему. Все слушательницы смотрят на него, не отрываясь. Их улыбки становятся еще шире, дамы начинают лебезить. Он обращается к одной по имени-отчеству, аккуратно усаживаясь на краешек стола, руки его прилежно ложатся на колени, и ты замечаешь, что ногти у него коротко стриженные и ухоженные. Первое, что тебе приходит в голову — чистота. Никаких пятен или помятостей на одежде, темные волосы, пусть и вьются, лежат красиво, локон к локону. Он следит за собой. На безымянном пальце нет кольца, и это объясняет интерес к нему со стороны дам, у многих из которых, между прочим, кольца имеются. Возможно, ты просто неправильно расцениваешь их взгляды, ощущая внутри себя поднявшуюся вдруг ревность. Он знаком со многими из них, к нему, видимо, приходят одни и те же люди, и на их фоне новенькая девочка-студентка слишком сильно выделяется. Ты краснеешь и, наконец, отводишь глаза. Теперь все будут думать, что ты пришла просто полюбоваться молодым библиотекарем. — «Женщина-писательница с талантом жалка; женщина-писательница бездарна, смешна и отвратительна», — внезапно говорит он без всяких вступлений и делает большую паузу. Ты с силой сжимаешь ручку, поборов желание сразу же встать и уйти. Ведь не может такого быть, что лекция о роли женской поэзии будет принижать эту самую роль? Не может такого быть, чтобы столь привлекательный и приятный с виду мужчина окажется жутчайшим сексистом? — Виссарион Григорьевич Белинский. Ты выдыхаешь, осознав, что это всего лишь цитата, а не его собственные мысли. Невольно приходят на ум все критические очерки Белинского, которые изучают на уроках литературы. Почему учительница ни разу не говорила о том, что Белинский презирал пишущих женщин? Ты, возможно, относилась бы к его словам иначе и чаще ставила бы их под сомнение. — «Три вещи можно считать счастьем: что ты не дикое животное; что ты грек, а не варвар; что ты мужчина, а не женщина», — продолжает лектор, и тебе кажется, что он смотрит только на тебя, ждет только твою реакцию. В небольшом лектории стоит идеальная тишина, все отчетливо слышат, насколько громко ты сглатываешь. Его зеленая рубашка идеально подходит к его глазам — вот, почему он выбрал такой цвет. — Сократ. Что объединяет эти два высказывания? Отношение общества к женщинам. Библиотекарь не похож ни на одного мужчину, с которым тебе раньше приходилось сталкиваться. Твои одноклассники были теми еще придурками — притаскивали на уроки пиво, курили горящую бумагу, в которую завертывали реактивы с уроков химии, прыгали из окон второго этажа, чтобы сбежать с уроков, и по жизни не интересовались ничем, кроме компьютерных игр. В университете тебе тем более не повезло: профессию учителя в последнее время начали ассоциировать исключительно с женщинами, да и любовь к литературе стала прерогативой именно женского пола, поэтому на твоем курсе был всего один парень — хиленький, слабенький, с вечно сальными волосами и женоненавистническими комментариями по типу того, что только он один, как мужчина, что-то на этом свете стоит, хотя на самом деле не стоил он ничего. Об отце и говорить нечего. Отца ты вовсе не переваривала. — Я — мужчина, но и я могу найти в женской поэзии строчки, на которые откликнется моя душа. Возьмем, к примеру, Ахматову:

…Но не пытайся для себя хранить Тебе дарованное небесами: Осуждены — и это знаем сами Мы расточать, а не копить. Иди один и исцеляй слепых, Чтобы узнать в тяжелый час сомненья Учеников злорадное глумленье И равнодушие толпы.

Я выбрал профессию библиотекаря не случайно. Мне хотелось, чтобы люди просвещались, узнавали много нового о таком виде искусства, как литература, и через чужое творчество познавали себя. Конечно, сейчас популярность библиотек сильно упала по сравнению с советским временем, люди стали гораздо меньше читать, но я не оставляю своих скромных попыток это изменить. Однако давайте вернемся к теме нашей сегодняшней встречи. Его стройный, мягкий голос как будто гипнотизирует тебя, заставляя проникнуться тем, что он говорит. Ты часто обращаешься к блокноту, пытаясь скрыть за напускной усердностью влюбленно пылающие взгляды. Может, лектор и не обратит на это внимание — вряд ли для него это ново, — но ты не хочешь ставить ни его, ни себя в неловкое положение. Этот мужчина — не скульптура в музее и не стриптизер, чтобы им любоваться, он здесь, чтобы привить тебе любовь к подлинному искусству, поэтому ты тщательно записываешь за ним, и на линованных страницах блокнота появляются слова: «От Евы — первородный грех, который бросил тень на всех женщин, поэтому считается, что они должны подчиняться мужчинам. Символизм образов: женщина — хаос и тьма, мужчина — порядок и свет. Женщина — образ матери, патриархальное общество накладывает на нее обязанности быть чуткой, жизнерадостной, терпеливой, жертвенной, в то время как мужчина должен быть целеустремленным, сильным и храбрым защитником земли русской». Лектор вскользь затрагивает тему эмоциональности — женщина не обязана сдерживать своих чувств, а мужчине не оставляют выбора. Ты понимаешь, что это не часть лекции, и ему просто захотелось поделиться тем, что его тревожит. Может ли быть такое, что за внешним спокойствием этот человек прячет целую бурю эмоций? Ты перестаешь слушать, задумываясь об этом. Этот мужчина выглядел таким грустным, когда увидел, как мало людей к нему пришли, но быстро забыл обо всем, когда настало время говорить. За первый семестр в университете ты успела повидать немало преподавателей, далеко не все из них с интересом и чувством рассказывали свой материал. Ему действительно нравится то, что он делает. Ты радуешься за него. Библиотекарь доходит до восемнадцатого века — и ты узнаешь, что женщинам екатерининской эпохи позволили получать образование только лишь потому, что пришли к мысли: для воспитания умного ребенка надо быть умной матерью. Вечное переплетение темы материнства и женственности тебя печалит, ведь женщина — это не просто инкубатор, который может создавать новую жизнь, это отдельная, самостоятельная личность со своими мечтами и интересами. Патриархальные устои — «выскочи как можно скорее замуж, роди мужчинке ребенка и вари ему борщи», — не кажутся тебе особо привлекательными. Мать уже начинает наседать, что в твоем возрасте у нее уже был и муж, и ребенок, — но не уточняет, что выскочила замуж за первого встречного и теперь страдает из-за этого на протяжении всех этих лет. Когда ты говорила, что тебе всего этого не нужно, твоя мама заявляла: «Просто не нашелся еще тот самый». И ты вновь возвращаешься к библиотекарю: смогла бы ты создать с этим мужчиной семью? Он не кажется тем, кто будет напиваться до потери сознания и засыпать в коридоре, а потом бить свою жену просто потому, что ему так захотелось. Он явно уважает и боготворит женщин, иначе почему он взял такую тему для лекции? Он красив и интеллигентен — почему же он до сих пор не женат? Может, в сексуальном плане его больше привлекают мужчины? — Французский посол пытался обучить Екатерину II стихосложению, но в ее стихотворениях отсутствует и ритм, и рифма. К примеру:

Раз сто я бралась за перо и столько же раз бросала его; Рассудок мой неподатлив, рифма моя — поддельна; Моя проза легка, а стихи отвратительны.

Самокритично, не правда ли? Ты не сдерживаешь улыбки. Тебе это знакомо — как и многие, ты пыталась писать стихи, но у тебя ничего не получалось. Рифмы наподобие «роза — мимоза», «любовь — морковь» — точно не то, что можно кому-то показывать. — Однако не все стихи того времени такие. Княгиня Екатерина Дашкова писала так:

Хвастун, желая слыть любимым и почтенным, Рассказывает ложь со хвастовством надменным; Хоть всюду нелюбим и мыслит в том не так, Дурак прискажет: «так!».

Настроение у тебя поднимается, ты больше не чувствуешь себя неловко. Теперь тебе не кажется, что ты слишком сильно выделяешься, что другие женщины, уже знающие и это место, и лектора, и друг друга, посматривают на тебя, как на чужачку. Библиотекарь заражает тебя своей энергией, поэзия дарит тебе невидимые крылья, на которых ты взметаешься к потолку и радостно смеешься — в своем воображении, конечно. Внешне ты просто продолжаешь записывать за лектором. Мужчина говорит о техническом прогрессе, об обретении женщинами избирательного права, о появлении и развитии женских движений, об открытии женских газет. Ты купаешься в его словах, погружаешься в то время, когда женщины, наконец, получили свой голос и смогли публиковаться, не беря мужских псевдонимов и выходя за рамки тем домашнего очага и любви к мужчине. Двадцатый век — слова «поэтесса» и «писательница» кажутся женщинам оскорбительными и унизительными, как будто мужчины их ни во что не ставят. Поэзия Ахматовой и Цветаевой — Санкт-Петербург против Москвы, строгие стихотворные формы против нарочитого бунтарства, появление «подахматовок»-подражательниц. В тебе бурлят эмоции, ты хочешь пританцовывать, когда он читает стихи, хочешь смеяться, когда они веселые, и плакать, когда они грустные. Это какое-то безумие, безумие этого особенного мужчины, от которого ты всего за одно посещение абсолютно теряешь голову и радуешься, что никого с собой не привела. Библиотекарь будет твоим маленьким секретом. Все заканчивается резко — он захлопывает томик поэзии, сбрасывая со всех присутствующих наваждение. У тебя дрожат колени, ты едва удерживаешь ручку, когда он говорит: — А если хотите послушать, какие романтические стихи писали женщины друг другу, приходите в следующую субботу. Уверен, вы не разочаруетесь. Задор тут же исчезает из его взгляда, который потухает, словно перегоревшая лампочка. Библиотекарь педантично складывает свои конспекты и книги в сумку, никого не замечая. А затем уходит так быстро, будто ни секунду больше не может оставаться с вами в одном помещении. Тебе это кажется странным — не наброситесь же вы на него! Хотя, кто знает, вдруг такие случаи уже происходили, и теперь он старается как можно скорее сделать ноги. Ты прикладываешь руку к сердцу, глупо улыбаясь. Идешь, пошатываясь, как пьяная, и в этот же день оформляешь у девушки за стойкой читательский билет. Ты не можешь спать — перед твоим внутренним взором все время стоят зеленые глаза лектора. Ты вспоминаешь его слова, его движения — каждую мелочь. Вот он проводит рукой по волосам на особенно эмоциональных отрывках стихотворений, вон он улыбается широко и радостно, чувствуя себя в своей стихии и видя ваше внимание. Тебе нравится в нем все: его походка, его голос, его мысли, даже его грусть. Ты жалеешь его, чувствуя, что ему чего-то не хватает, и не можешь отделаться от безумного желания увидеть его снова. После пар ты теперь приезжаешь в библиотеку, чтобы заниматься уроками в читальном зале. Ты так и не спросила имени понравившегося тебе мужчины, ты даже не знала, как часто он здесь появляется, пока случайно не заметила, как он расставляет книги. Ты чувствуешь, что он все время рядом, хотя ты и не всегда видишь его. Иногда, когда ты бродишь среди стеллажей, будто неприкаянная, он спрашивает тебя, какие книги ты ищешь, и на твое нервное мямлянье приносит литературу по теме педагогики. Сухомлинский, Макаренко, Амонашвили и Пидкасистый стали для тебя теперь лучшими друзьями. Иногда ты просишь принести что-нибудь по теории текста, и нужные книги тут же оказываются в твоих руках. Вы соприкасаетесь пальцами, и ты задерживаешь дыхание. Он подчеркнуто вежлив, держится на расстоянии, но чем чаще ты видишь его, даже мимолетно, тем усугубляется твоя любовная лихорадка. Ты часто представляешь, как вы заговариваете, но в реальности не можешь сказать ему и слова. Хочешь написать ему письмо, но понимаешь, что никогда не отдашь написанное. Ты убеждаешь себя, что просто быть рядом — тоже счастье. Ты не делаешь первый шаг. Библиотека становится твоей отдушиной. Когда не проходит никаких мероприятий, людей здесь мало, и можно посидеть в тишине. Нет вечно поддатого отца, нет увещеваний матери. Ты приходишь сюда почти каждый день, даже на выходных, прикрываясь социокультурной практикой. Когда ради учебы приходится ехать в другие библиотеки, ты невольно сравниваешь их с той самой и чувствуешь себя изменницей. Научный руководитель интересуется, почему ты делаешь такой упор только на одной, расписав так много мероприятий, и настойчиво просит тебя начать писать про другое место. Однажды ты приезжаешь в библиотеку и, как обычно, занимаешь облюбованное место ближе к окну. Достаешь из рюкзака исписанные листы, на которых красным выделяются зачеркивания: твой преподаватель по теории текста посчитал, что у тебя слишком много воды. Тебя это обижает: ты ведь так старалась писать красиво! Что ему не нравится? Теперь весь текст надо переписывать и вновь отдавать преподавателю на проверку. Тот будет мурыжить тебя, пока ему это не надоест, и от этого перспектива заняться исправлениями кажется тебе еще менее привлекательной. Ты тяжело вздыхаешь и поднимаешь голову. Твой любимый мужчина стоит прямо перед тобой. Ты моргаешь. Ручка выпадает из пальцев и катится к краю стола, но красивый библиотекарь вовремя ее ловит и возвращает на место. Он все такой же спокойный и немного печальный, но ты замечаешь в его взгляде решимость. Мужчина смотрит на тебя сверху вниз — ты и так ростом ему по плечо, а сейчас вообще сидишь, сгорбившись, из-за чего кажется, что он нависает над тобой. Это тебя пугает, ведь точно так же над тобой возвышается отец, когда хочет тебя ударить. У библиотекаря, к счастью, нет таких намерений. Он заговаривает первым. — Признаться честно, мне приятно видеть в Вас такое рвение к знаниям. Однако я заметил, что Вы приходите на все мои лекции по женской поэзии и при этом игнорируете лекции моей коллеги, тоже очень познавательные. Если Вас не интересует материал моих чтений, и Вы приходите лишь для того, чтобы посмотреть на меня, лучше не продолжайте — это неуважение к искусству. — Я… — тебе становится неловко и очень стыдно. Его коллега не дала бы тебе столько эмоций от прослушивания лекции. Она не подарила бы тебе то успокоение, к которому ты стремилась, когда приходила сюда раз за разом. Да, пусть библиотекарь вызывал в тебе волнение, заставляя сердце биться, как маленькая птичка бьется об оконное стекло, но рядом с ним ты чувствовала себя в безопасности, и тебе становилось радостно на душе. С каждым разом у тебя все хуже и хуже получалось воспринимать его речь. Ты старалась тщательно вести конспекты, чтобы отвлечься от влюбленности в лектора, но затем замечала, как рука сама собой начинала выводить множество кособоких сердечек на полях. Сейчас, когда вы остались с ним один на один — ты специально оглядела зал, поняв, что поблизости кроме библиотекаря никого не наблюдается, — тебе уже не так спокойно. Тебе кажется, что он поймал тебя на ужасном преступлении, и теперь обвиняет во всех грехах. Ты не можешь подобрать оправданий, поэтому решаешь промолчать. — Вы краснеете и отводите взгляд, когда я оказываюсь рядом, — безжалостно замечает он. — Вы влюблены в меня, не так ли? Его спокойный тон — словно нож по сердцу. Тебе было бы легче, если бы он обзывал тебя, кричал, но он просто… разочарован в тебе? Ты не можешь понять, что он чувствует в этот момент, и чувствует ли вообще что-нибудь. Сколько наивных девушек и женщин, в конце концов, в него влюблялось? Сколько пылающих сердец было брошено к его ногам? Он не хотел давать тебе надежду — вот почему он сейчас здесь. Он попросит тебя больше не приходить, и тебе придется расстаться со своей болезненной мечтой просто быть рядом и смотреть на него. — Если Вы мечтаете о свидании, то можете просто попросить, — неожиданно смягчается он, и ты удивленно поднимаешь голову, позволяя себе, наконец, заглянуть в его глубокие глаза. В них ты не встречаешь ни жалости, ни презрения, ни брезгливости, которые ожидала там увидеть. Он вовсе не разочарован тобой, и тон его не был настолько холоден, как тебе показалось вначале — мужчина просто перечислял сухие факты. Он знает о твоих чувствах, но, кажется, не отвергает их. Может ли такое быть?.. Ты неверяще замираешь, желая, чтобы это не оказалось сном. — Но Вы же откажитесь… — неуверенно замечаешь ты, глядя на него с голодом. Уголки его губ поднимаются едва-едва, это даже нельзя назвать улыбкой. Кажется, он смеется над твоей неопытностью и робостью. — Будьте достаточно смелы, чтобы принять согласие или отказ в лицо. С чего Вы взяли, что с моей стороны нет ответной заинтересованности? — Ты в изумлении открываешь рот, а затем быстро прикрываешь его ладошкой. Даже в самых отчаянных твоих мечтах ты не могла представить, чтобы взрослый, образованный мужчина и в самом деле обратил на тебя внимание и заговорил о взаимности. — Я лишь не могу проявлять ее больше необходимого в свое рабочее время. Сегодня короткий день, и если Вы подождете два часа, мы можем отправиться на небольшую прогулку по городу и обо всем поговорить. Такой вариант Вас устроит? — …да? Ты все еще не веришь своему счастью и стараешься сдержать глупую улыбку. Он позвал тебя гулять! Конечно, это совершенно не означает, что он не отошьет тебя сразу же, как только вы выйдите за порог библиотеки, но теперь у тебя появляется надежда, что ты и правда ему приглянулась. — Я рад, — коротко говорит он. — Сейчас мне надо откланяться, но я буду ждать Вас у выхода через два часа, если Вы не передумаете или у Вас не возникнет срочных дел. Ты хочешь заверить, что нет ничего важнее, чем прогулка с ним, но одергиваешь себя, понимая, что вряд ли ему такое понравится. Нельзя казаться слишком фанатичной, это только отпугнет его. Наверняка его привлекают сдержанные люди, такие же спокойные и невозмутимые, как он сам, и тебе стоит взять себя в руки, если ты не хочешь начать падать в обмороки от одного только его вида и голоса. Время ожидания становится для тебя пыткой. Ты все время ерзаешь на сиденье, с большим трудом заставляя себя сосредоточиться на домашней работе. Украдкой кусаешь губы, представляя, как он нежно касается их, и делаешь их тем самым краснее и пухлее. Все твои органы чувств обостряются, и ты знаешь, где твой мужчина находится в тот или иной момент. Ты не представляешь, куда девать руки, и прячешь их под себя, раскачиваясь на месте. Со стороны твое поведение выглядит, наверное, совершенно неадекватным, но ты ничего не можешь с этим поделать. Постоянно обращаешь взгляд к настенным часам — стрелки движутся так медленно, будто увязли в сиропе. Ты не выдерживаешь и идешь к компьютерам, чтобы открыть перекинутый на флешку путеводитель по библиотекам и подправить в нем то, что и так было идеально. Ты в тысячный раз перечитываешь основную информацию о библиотеке — когда и кем она была основана, какие знаменитые в педагогических и искусствоведческих кругах личности в ней бывали, какие мероприятия проводились и проводятся по сей день. Вытаскиваешь из сумки конспекты и описываешь недавнее мероприятие, пытаясь абстрагироваться от воспоминаний о приятном гипнотическом голосе, идеально выглаженной рубашке и взгляде, который сменялся со скучающего на вдохновленный, когда библиотекарь переходил к темам, глубоко трогающим его самого. Так время проходит гораздо быстрее, а монотонность работы успокаивает. Когда рабочий день мужчины, в которого ты безумно влюблена, заканчивается, ты уже чувствуешь себя гораздо лучше, хотя тебя и не оставляет в покое мысль, что другие работники смотрят на тебя насмешливо и осуждающе. Но ты ничего такого не сделала, правда ведь? Тебе просто удобно делать уроки здесь, а не дома, а смотреть на прекрасное и восхищаться им еще никто не запрещал. Мужчина ждет тебя на улице, как и обещал. Ты впервые видишь его в темном пальто, которое, кажется, только сильнее подчеркивает его фигуру и оттеняет бледность лица. Тонкая шея теперь спрятана за шарфом, и ты ловишь себя на мысли, что хотела бы снять его, чтобы вновь полюбоваться аккуратным кадыком — одним из внешних достоинств этого человека. Библиотекарь кивает тебе и вежливо предоставляет локоть. Это кружит тебе голову и заставляет ноги подгибаться, поэтому в первую секунду ты почти повисаешь на нем, боясь упасть, и вновь ужасно краснеешь. — Все хорошо, — говорит мужчина. — Успокойтесь, я никуда не исчезну. Пройдемтесь? У тебя все еще нет сил на слова, поэтому ты только киваешь, предоставляя ему возможность самому выбрать маршрут для прогулки. Довольно долго вы идете молча, и ты наслаждаешься ощущением его локтя, который продолжаешь удерживать, размышляя, позволит ли тебе мужчина нечто большее. Какая глупость! Вы ведь едва знакомы, о каком большем может идти речь? Но влюбленность, давно поселившаяся в груди, непреодолимо тянет тебя к нему, и его близость лишь сильнее разжигает бушующий в тебе огонь. — Расскажите о себе, — просит он. — Чем Вы увлекаетесь? Просьба вполне логична, но все равно ставит тебя в тупик. Сейчас нужные слова не находятся из-за сильного волнения, испытываемого тобой, да и что ты можешь сказать? Что всю свою жизнь не выходила из дома без родительского надзора дальше продуктового магазина? Что родители не подключали тебе интернет, считая, что тот вреден, и ты только и могла, что проводить свое время с книжками? Что у тебя ни в детском саду, ни в школе не было настоящих друзей, да и профессию ты выбрала случайно, не зная, подходит ли она тебе? Ты совершенно не знаешь мир, даже этот город тебе не знаком, и библиотекарь быстро в этом убеждается, когда спрашивает у тебя историю Санкт-Петербурга и не получает ответа. Свои мысли он временно оставляет при себе, продолжая этот небольшой допрос, пока ноги несут вас в неизвестном направлении: — Вкус в литературе многое говорит о человеке. Какая книга — Ваша любимая? Из русских классиков, разумеется. «Из русских классиков, разумеется», — мысленно передразниваешь его ты писклявым голосом, приходя к убеждению, что он консервативный и вредный, как старый дед. Зачем такие ограничения? Если бы не они, ты бы с удовольствием поговорила о чудаковатых и печальных любовных романах Джоан Харрис, в которых мужчины нередко предстают харизматичными, но порой невежественными людьми с гнильцой. Или упомянула бы Джоджо Мойес, героини которой нередко предстают простоватыми, но жизнерадостными и совершенно необыкновенными девушками, которым, к слову, тоже не с первого раза везет на хороших мужчин. Но вряд ли библиотекаря интересует любовная проза. Подумав немного, ты выдаешь: — «Яма» Куприна. Твой ответ удивляет тебя саму так же, как и твоего собеседника, который смотрит на тебя большими глазами — но, впрочем, быстро перебарывает это чувство и вновь надевает маску безграничного спокойствия. — Почему? — Тема, которая в этой книге затрагивается, очень… интересная. Ты смущаешься и запинаешься об небольшой кусок льда на дороге, и мужчине приходится придержать тебя, чтобы ты не свалилась. Это помогает немного перевести дух. Ты надеешься, что твой ответ вполне удовлетворит библиотекаря, но он и не думает останавливаться: — Вы интересуетесь проституцией?.. Простите, это прозвучало некорректно. Можете не отвечать, если Вам неприятен мой интерес. — Что Вы, все в порядке, — ты сконфуженно улыбаешься. Для него твоя заинтересованность в таком предмете, наверное, показалась странной и непонятной, и ты посчитала нужным объясниться: — Мы с однокурсницами не так давно ездили на книжную ярмарку, о которой должны было написать отзыв, и на ней мне попалась книга под названием «Мемуары женщины для утех». Она, к слову, написана так, как писали женщины — в виде дневника, состоящего из писем к повествователю, хотя на самом деле автор — мужчина, — ты не преминула воспользоваться знаниями, полученными на его лекции по женской литературе. — Я купила ее скорее в шутку, но, прочитав, подумала, что тема проституции в ней слишком неправдоподобна и идеализирована, и… решила прочитать что-нибудь еще наподобие, — ты неловко замолкаешь. — И Вам понравилось, — выносит он вердикт, как самый честный присяжный на литературном суде. Мужчина старается придерживаться позиции «о чужих вкусах не спорят». Это неплохо помогает в работе, когда посетители библиотеки просят принести им Полярного или Фрейда. — На удивление, да. Тема секса всегда завораживала тебя и пугала. Осознав телесные порывы в подростковом возрасте, ты никак не могла удовлетворить терзающий тебя голод. Ни семья, ни школа, ни интернет не занимались твоим сексуальным воспитанием, поэтому зачастую приходилось обращаться или к маминым сериалам по «России1» и «Домашнему», или к соответствующим произведениям. На самом деле, ты довольно рано начала читать эротическую прозу, скрывающуюся под обложками среднестатистических любовных романчиков, на которые родители закрывали глаза. Но статьи в подростковых журналах с пугающе низкой статистикой женских оргазмов привели тебя к мысли, что книги тебе нагло лгут. Тогда ты обратилась к более честной литературе, которая показала тебе, насколько ужасными могут быть мужчины, охочие до женского тела и не умеющие держать себя в штанах. Именно перед проститутками мужчины раскрывали свою звериную суть, показывая себя во всей своей неумолимости и жестокости. Проститутки не могли сказать «нет», не могли сбежать, и этим напоминали тебе безропотную мать… Ты бессознательно искала того, кто опровергнет все твои представления о мужчинах, а скромный и привлекательный библиотекарь сумел растопить твое чувствительное сердце. Ты не знаешь, каким человеком он окажется на самом деле, но одно достоинство у него точно есть: он совершенно не похож на твоего отца. Ты ожидаешь какой угодно реакции, но не той, что незамедлительно следует, когда библиотекарь невозмутимо предлагает: — Тогда, возможно, Вам может понравиться «Воскресенье» Льва Николаевича. Я отложу его для Вас. Он никак не комментирует и не осуждает твои вкусы, и это заставляет тебя испытать облегчение. В свою очередь, ты тоже задаешь ему вопрос, желая лучше его узнать: — Спасибо, обязательно прочитаю. А какое произведение Куприна нравится Вам? — Именно Куприна? «Молох», пожалуй. Завод как аллегория языческого бога, требующего человеческих жертвоприношений… Думаю, у каждого человека в его жизни есть свой Молох, который может его поглотить, если позволить отдать себя на растерзание, — мужчина глубоко задумывается, и ты чувствуешь, что его мысли слишком печальны. К счастью, он и без твоего вмешательства справляется с ними: — Раз уж речь зашла о творчестве Александра Ивановича, как Вы относитесь к «Гранатовому браслету»? Ты хмуришься, пытаясь вспомнить сюжет — все-таки, ты проходила эту повесть в десятом классе, а с тех пор прошло полтора года, если не больше, а в ЕГЭ по литературе тебе такая тема не попадалась. Имена героев отпечатались в памяти только потому, что ты переписывала сочинение несколько раз, переживая, как его примет преподаватель. Школа — это такое место, где твои мысли на самом-то деле никого не интересуют и, чтобы не потерять интерес к литературе, ты писала сначала так, как нравилось тебе, а потом — что одобрили бы другие. Твой шкаф до сих пор завален твоими старыми заметками, которые ты вряд ли когда-нибудь сядешь перечитывать. Но сейчас тебе так хочется высказаться. — Ох, — ты понимаешь, что это, возможно, не лучшая идея, но тебя уже не остановить. — Выскажу непопулярное мнение, которое не понравилось бы моей учительнице по литературе. И Вам, как библиотекарю, тоже, наверное, не понравится. Ты чувствуешь, что он задал этот вопрос неспроста. Может, он проверяет твое знание школьной программы или наличие у тебя критического, не стадного мышления. Тебе не нравятся такие проверки, но тебе приятно, что он хочет узнать тебя получше и готов выслушать твои настоящие мысли, а не шаблоны, навязанные учителями. — Я заинтригован, — он поворачивает к тебе голову, показывая, что не упустит ни единого твоего слова. От этого пристального внимания тебе становится неловко, но ты чувствуешь себя уже не так скованно, как в самом начале пути. Ты привыкла и к широкой походке своего нового друга, которую он, тем не менее, пытается подстроить под тебя, чтобы не заставить бежать, привыкла к его ощутимой поддержке, которая не дает тебе навернуться на скользких нечищеных дорожках, привыкла к его расспросам, которые теперь кажутся тебе само собой разумеющимися. Вы просто ведете оживленную беседу, сравнивая жизненный опыт представителей двух разных поколений. Здесь нет правильных и неправильных ответов, как и наказаний за то, что сказал что-то не так. — Если Вы действительно хотите знать мое мнение: Желтков — обычный сталкер, который что-то себе напридумывал и жил этой иллюзией вместо нормальной жизни. А нам все это преподносилось, как нереальная жертвенная любовь. Ты сначала говоришь, и только потом осознаешь сказанное. Тебе хочется хлопнуть себя по лбу — а библиотекарь замедляет шаг, будто давая себе время переварить услышанное. Ты чувствуешь, как он напрягается, и уже готова услышать от него обвинения, что ты занималась тем же самым, что и Желтков, когда преследовала его. У тебя уже готовится вырваться с губ соответствующий ответ: ты отнюдь не сталкерила дорогого мужчину, а просто занималась мечтами, приходя в библиотеку, и уж точно у тебя в планах не было присылать ему гранатовый браслет и корить в отсутствии взаимности. Но он лишь вопрошает: — Вы не задумывались о том, что иногда у человека кроме иллюзии ничего нет? И если отобрать ее у него, он лишится последних сил жить? Под таким углом ты, конечно, никогда не смотрела. Желтков был скучным, жалким маленьким человеком, который совершенно не стоил твоего внимания как читателя. Тебя привлекали совершенно другие герои — они ради своих дам сердца могли достать звезду с неба и перевернуть горы и уж точно не опускались до банального самоубийства. Все это, конечно, было романтичной чушью, которая едва ли имела что-то общее с окружающей тебя действительностью, но книги на то и книги, чтобы подарить тебе любую реальность, какую ты только захочешь посетить. — Вы не считаете, что Желтков был опасен для Веры? — отвечаешь ты вопросом на вопрос, продолжая настаивать на своей позиции. — Бросьте, он совершенно безобиден, — библиотекарь раздражается, словно ты задела его за живое и говорила сейчас о нем, а не о персонаже Куприна. — Что такого он делал? Писал письма о любви? Отправил Вере дорогой подарок? Он ни разу не пытался ей навредить и даже нашел в себе мужество покончить с собой, раз у него не получалось покончить со своими чувствами. Вы… — он останавливается окончательно, тяжело вздохнув. На секунду прикрывает глаза, пытаясь совладать с собой, а затем говорит уже более спокойно: — Вы, наверное, еще просто ребенок. Впрочем, пусть каждый останется при своем мнении, а время нас рассудит. Беседа о литературе мне несколько наскучила, давайте теперь поговорим о живописи. Каких художников Вы знаете? Смена темы слишком резкая — ты не успеваешь подготовиться. Это нечестный прием! Все твои мысли сейчас только об одном: что же произошло в жизни библиотекаря такого, раз он так остро воспринял судьбу Желткова? Значит, ему не понаслышке известно, что такое невзаимная любовь. Не по этой ли причине он решил дать тебе шанс, отправившись с тобой на прогулку? Не смог спокойно смотреть на твои страдания? Это очень… благородно с его стороны. А ты так с ним поступила, надавив на больную мозоль. — Леонардо… Рафаэль, — бормочешь ты первое, что приходит в голову. Черепашки-ниндзя еще никогда тебя не подводили. Увы, библиотекарю был известен этот прием запоминания художников эпохи Возрождения. — Донателло, Микеланджело, — он закатывает глаза. Кажется, после разговора о «Гранатовом браслете» ты истратила весь лимит его благосклонности на сегодня. — Типичный ответ для Вашего поколения. Полагаю, о Рембрандте или Караваджо с Вами разговор заводить не стоит? Естественно, ты слышала эти имена — тебе, в конце концов, целый год преподавали МХК в школе, — но поддержать диалог о живописи ты действительно не можешь, как бы ни хотела. Приходится признать поражение и отвести удар в сторону: — А кого обычно называет старшее поколение? — Шишкина из-за его картины на конфетах и Карла Брюллова, — заученно отвечает библиотекарь, как будто у него спрашивали об этом уже миллион раз. Все-то он знает. — Репродукция его «Всадницы» висела во многих квартирах, а «Последний день Помпеи» — самая знаменитая его работа… — Мужчина смотрит на часы, видя, как много прошло времени. Вам обоим уже пора расходиться, хотя тебе, если честно, не хочется. Да, ты немного замерзла, но близость с этим человеком заставила тебя не замечать холода. Увы, библиотекарь непреклонен: — Что ж, как я и думал, увы, Вы — совершенно ординарный, ничего не смыслящий в искусстве и в этой жизни человек… Ты напрягаешься, расстроено опуская его руку и понимая, что сказка закончилась. Он старался быть вежливым с тобой все это время, прощупывал, какой ты человек, и теперь наверняка убедился, что ты ему совершенно не подходишь. Это конец — и вашему общению, и вашим чувствам. Но ты готова благодарить его уже за то, что он хотя бы попытался тебя понять, а не отогнал сразу… Это значит для тебя многое. Но мужчина будто не замечает твоих переживаний и продолжает, не изменяя тона: — …так что беру на себя обязательства повысить уровень Вашей культуры. Через неделю в Строгановском дворце начнется выставка картин в рамках обмена фондом Русского музея, и нашей библиотеке дали несколько билетов. Я попрошу один и для Вас. Приходите.