Холод

Холод. Он пробирается под кожу вместе с ветром из открытого окна. Хотелось бы спрятаться от него, согреться. Но если закрыть форточку, то холод сменит тревога. А это ещё хуже. Мурашки бегут по коже, вынуждая передёрнуть плечами в попытке уйти от неприятных чувств. Можно позвонить, попросить прощения, можно попытаться всё исправить, но нет чёткой уверенности в том, что на вызов ответят. Сколько можно спасать и быть опорой для того, кто сам стоять не может? Для того, кто мёрзнет постоянно от тревоги и ненависти к себе? Рваный выдох. В нём тревога, что грудь сдавила, раскрывается пионом, выдаёт усталость. Спать бы лечь, чтобы не мёрзнуть и не тревожиться, но нельзя. Не сейчас. Потом. Когда дышать легче станет, когда слёзы, что в горле комом застряли, вытекут из глаз. Когда тепло душу согреет. Но разве это случится когда-нибудь? Разве можно согреть того, кто стоит на ветру? Того, кто ищет спасение в холоде от тревоги? Луна. Она белым светом освещает комнату, падает криво на пол, оставляя тьму лишь в углах. Мёртвые лучи падают на кожу, делая карамельный оттенок бледным. А ведь свет луны — свет солнца. Как же луна умудряется тепло превратить в холод? Возможно ли вернуть тепло мёртвому свету? Воспоминания. Они кружат голову. От этого дышать становится труднее. Лёгкая улыбка розовых губ, лукавый взгляд тёплых лисьих глаз, нежность аккуратных рук. Зачем всё это вспоминается? Чтобы понять, как много потерял из-за собственной глупости? Понятно и так. Как же хочется услышать низкий голос, чтобы мурашки шли не от холода. Но возможно ли тому, кто всегда отталкивал, вернуть всё то, что не принимал? Тому, кто усмехался и язвил на каждое слово? Ненависть. Её нет. Раньше была. Поднималась, когда в лисьих глазах обида сияла, когда губы розовые поджимались от ядовитых слов. Теперь нет ненависти. Теперь только холод и пустота. Ничего не осталось. Вернуть бы всё на мгновение, чтобы забыть о том, насколько пуст. Но нельзя. Нельзя больше цеплять, чтобы почувствовать хоть что-то. И любоваться, исподтишка тонкими пальцами, улыбкой сахарной теперь тоже нельзя. И трепет от прикосновений ненавязчивых уже нельзя получить. Всё испортил. Оттолкнул окончательно. Слёзы. Было бы замечательно, если бы они скатились по щекам. Но они не спешат срываться с ресниц, остаются где-то в горле, вынуждая глотать судорожно и часто, потому что дышать слишком трудно. Дрожь. Тело дрожит от холода. Как же хочется оказаться в объятьях. Чтобы уйти от пустоты и льда, сковавшего душу. Но из тепла рук сам вырвался, сам оттолкнул, сам яд выплеснул. Отравил того, кто опорой каждую ночь служил. Того, кто вытаскивал одной улыбкой, случайно увиденной днем, подаренной другому. Потому что дарить тому, кто колет словами, ранит усмешкой, можно только взгляд растерянный и стеклянный. Тревога. Ей плевать теперь на холод. Она сердце когтями ледяными сдавила и капли покоя выдавливает хладнокровно. Душа вырывается из её оков, но вина насмешливо цепями приковывает, чтобы спастись невозможно было. Чтобы раздавило полностью когтями. Слова. Столько их не сказано, столько всего упущено. Почему не сказал, что замирает каждый раз когда слышит смех хриплый и тихий? Почему не сказал, что ищет спасение в том, кого губит, тянет на дно, терзая? И так хочется сорваться и рассказать всё то, о чем молчал, пасть к ногам и молить о прощении. Но как это сделать тому, в ком сила есть только на оскорбления изящные? В ком нет силы искренность показать? Лист бумаги. На него выливается всё то, что в груди хранилось, что пробкой затыкалось, словно бочку душу закрывало. Рука выводит слова, тревогу в дрожи выдавая. Чернила виднеются в темноте благодаря свету холодному луны. Воспоминания услужливо чередуют картинки с улыбками тёплыми и картинки со словами холодными. Текст. Рекой стройной льётся. В нём открывается пустота, холод, тревога, отчаяние. Всё это складывается в такое глупое: «Спаси». Смять бы лист в руке дрожащей, но нет сил. Остаётся только малодушно отправиться к тому, кого отравил, чтобы, как перед судом, стоять, ждать приговора. Расстояние. Оно сокращается стремительно до квартиры, где живёт тот, в ком свет есть солнечный. И вот остаётся лишь в дверь постучать. Рука уже занесена, только вот вспоминается, что свет солнца мёртвым из-за луны становится. И сердце заходится в ритме бешеном, оковы сжимаются сильнее. Душа вырывается отчаянно, стремится к тому, кто грел глазами лисьими, улыбкой сахарной спасал ночами тёмными. Только вот цепи обратно шаг сделать тянут. Стук. Стук сердца оглушает и даже не слышно, как рука несмело касается двери. Несколько секунд не понятно даже, что открыли после третьего удара. — Чимин? Голос удивлённый. Выбивает все мысли из головы, оставляя после себя лишь фразу глупую: «Спаси». Лист. Он переходит из дрожащих рук в руки тёплые с пальцами длинными. Уткнуться бы в эти руки лбом, шептать просьбы простить, но нельзя. Нельзя. Снова отравит, оттолкнет, обидит. — Проходи. Расстояние. Оно сокращается стремительно, но оно всё ещё есть. Как же хочется прижаться к теплу, свет солнечный впитать в себя. Зарядиться им, как лампочка электричеством. Губы. Розовые губы шепчут слова, нацарапанные при свете луны. И глаза лисьи смотрят удивлённо, поражённо и недоверчиво. В них слёзы блестят. Как сказать, что нельзя глазам этим плакать? Не из-за этого слёзы хрустальные должны срываться с ресниц чёрных. Не из-за письма, в котором оправдания пустые да попытки повернуть время вспять кривые. Не из-за откровений того, кто отравлял и отталкивал. — Ты идиот, — шепчут всё те же губы, — почему же ты молчал? Слёзы. Срываются с ресниц. Текут по щекам, дорожки кривые прокладывая. Ноги. Не могут держать, становятся мягкими, вынуждая пасть к ногам тонким, молить о прощении. Шептать бред несвязный. Умолять согреть, избавить от льда, сковавшего душу цепями прочными. Объятья. Мягко погружают в тепло, защитой со всех сторон окружая. И дрожь усиливается, потому что слишком много для сердца раздавленного, для души изможденной. Спрятаться в руках тёплых от себя. От пустоты. Остаться в них, чтобы вот так замирать, прислушиваясь к стуку сердца ровного. Не своего. Живого, полного света солнечного. Вдох. Судорожный вдох. Чтобы лёгкие до отказа наполнить запахом кожи бледной, от прикосновений краснеющей. И с каждым глотком воздуха тиски разжимаются, сердце вручая глазам лисьим. Цепь рвётся, на волю душу отпуская, в руки тёплые с пальцами длинными передавая. — Я рядом. Слова. От них дрожь уходит, полномочия слезам отдавая. Рыдания расстояние между душами стирают. Как же не хватало этих двух слов всё это время. Чтобы не воспоминания вытягивали из трясины, а объятья тёплые, уютом наполненные. Нет сил. Их нет больше. Они день за днём испарялись попытками найти в себе плохое. Не могут же люди близкие просто так отвернуться? Не могут же они холод в душе поселить вот так просто? Причины в нём скрываться должны, но так много нашлось их, что потерялся просто-напросто. Найтись пытался, звонил, просил помочь, потому что тонул в слезах, в свете луны холодной прятался, но словами грубыми прочь прогоняли. И воспоминания услужливо подсовывали все моменты, когда ласковым котёнком внимания просил, и лишь холод в ответ получал. Вину в себе искал, не нашёл, но счастья себя навеки холодом лишил. На каждого усмешку направлял, слово острое каждому дарил. Не верил, что нужен кому-то, но на тепло и нежность лисьих глаз повёлся. И слово острое в яд страхом превратил. — Я рядом. Шёпот. До слуха слова важные повторяет, доносит, теплом наполняет, лёд из сердца в слезы превращая. И так не хватало этого простого рядом быть, чтобы тепло ощущать, впитывать в себя его жадно, в котёнка ласкового заново превращаясь, чтобы пальцами, как коготками, за одежду мокрую от слёз своих же цепляться, чтобы мурчать слова-просьбы, обещая эгоистом перестать быть и многого не просить, умоляя просто позволять любоваться со стороны хотя бы, просто греться робко в стороне, не мешать обещая, тенью быть, свет солнечный принимая. — Глупый. Губы. Розовые губы целуют в лоб бережно и осторожно. Теплом наполняют, жар сладкий по телу пускают. Руки. Тёплые руки греют спину, нежностью укутывают в кокон безопасности. Тепло. Оно вынуждает прикрыть веки, подбородок на плечо острое уложить. Растечься в объятьях, собою обвивая. И покой смешивается с негой тепла, в сон погружая. Слова. Они сквозь пелену сна прорываются в такое простое, но такое нужное предложение складываются: — Всё будет хорошо. — Спасибо, Юнги. Звучит сухо, но сил на нормальный ответ не хватает, потому что сон в свои владенья уверенно и смело забирает. Тепло. Уютно. Спать в руках бережных. В руках того, кто рядом обещает быть. Того, кто спасает, хоть и сам отравлен. Того, кто сам о спасении умоляет.