Приглашение на казнь от неслучившейся собаки

Стук в дверь забирает у него последние силы. Будто тяжелая болезнь неделями выедала его организм, высасывала сыворотку, измочаливая тупыми зубами мышцы и кости. Рука падает безвольно вдоль тела — даже на третий удар не хватило. Смешно. Почему принято стучать именно три раза? Дверь открывается в полумрак, и хозяин квартиры безмолвно отступает, приглашая войти. Стив чуть не падает через порог, будто проваливаясь в глубокий снег. В ноги тут же бросается сквозняк — неслучившаяся игривая собака. Стив секунду скорбит по ней, неслучившейся. В квартире холодно, Стив ненавидит холод, ему даже не хочется снимать куртку, хочется скорее завернуться в шубу, в шкуру какого-нибудь белого медведя и внезапно впасть в спячку. Снова. Скоро. Скоро у него не будет причин не. Он знает это чувство, помнит его — еще с Валькирии — принятие смерти. Это раздавливающее знание, что вот здесь, почти сейчас, через какое-то ничтожное время закончится твоя жизнь. Стив Роджерс непозволительно долго гнал от себя это чувство. Он никогда не был особенно хорош в принятии. Именно поэтому он здесь. Баки, кажется, холода не ощущает — тонкая майка, босые ступни — ходит по спине сквозняка как по нагретому пляжному песку. Желтый, до жирности, свет в кухне делает его будто ближе к бруклинским тридцатым. И это так фальшиво — они оба чудовищно далеки от тех времен. И в этой кухне нет ничего, что напоминало бы о прошлом. Кроме, разве что. Баки. Стив гладит его взглядом и пытается понять, где же так проебался. Много где. — Белые медведи впадают в спячку, не знаешь? — спрашивает он у Баки, пока тот готовит кофе. Барнс дергает плечами, признаваясь: — Понятия не имею, если честно. Ты чего? Случилось что? — спрашивает чуть оборачиваясь, простым вопросом сжимая вокруг Стива пространство, как пластиковую бутылку на большой глубине. — Да ничего, — лжет Стив, старательно делая вид, что он просто поболтать. В ответ он получает то же движение плеч. Баки достает чашки: безлико-стандартные, белые, как в любой кофейне, офисе или отеле. Все его чашки такие. Молчит недолго, натянуто, вздыхает, складывает руки на груди, убрав турку с конфорки. — Приятель, я тебе всегда рад, даже если ты просто помолчать пришел, но у меня охренеть тяжелая неделька была. Ты ж сам рапорт видел. Да, видел, кивает Стив. Он видит сейчас. Он наконец-то это видит, слепой идиот, как он только мог быть таким слепым. Трещины — по всему его Баки змеятся трещины, словно разможженную о стену чашку неаккуратно склеили. То, что он рад — ложь, которую даже не попытались замаскировать. Стив все никак не может поверить в то, что собирается сделать. Самолично разрушить все, всю свою надежду, он собирается вот этими самыми руками… собственными руками… ставит на стойку маленький прозрачный флакон. Внутри лениво бродит бледно-красная пыль — словно капли крови в воде. Баки только приподнимает вопросительно брови. — Это частицы Пима, последние, что есть, — поясняет Стив, — ты сможешь вернуться. Баки хмыкает, звук похож на треск — Стив почти видит, как надлом по широкой груди из-под левой ключицы идет глубже. У него меняется выражение лица, он весь становится как-то разом темнее, будто лампочка, в свете которой он стоит, выгорает. — Ты наигрался наконец в Баки-лучшего-друга-Барнса? — произносит этот самый Баки незнакомым голосом. Роджерсу больно его слышать — настолько он чужой. — Ты не хочешь быть здесь, — поясняет он, словно нужно кому-то здесь что-то пояснять. Баки качает головой: — Дело не в том, Стив, что я не хочу здесь быть. Дело в том, что я не хочу и не могу быть тем, кого ты хочешь здесь видеть. Сколько тебе времени потребовалось, чтобы понять? Мне нужно еще, думает Стив и почти хочет сдать назад. Использовать оставшиеся частицы, чтобы метнуться на десяток минут обратно и не стучать в дверь. Чтобы этого не было. Чтобы не было того, что будет дальше. Ему до шока больно, но при этом, почти все равно. Он зачем-то запоминает как двигаются плечи и мышцы спины Баки, пока он варит кофе, как разливает по чашкам, обстукивая мелким ситечком белые ровные края. Стив узнает каждое из этих движений и на этом узнавание заканчивается. Перед ним сейчас — человек без маски: без намордника Зимнего Солдата, без искристой улыбки Баки Барнса. Без всего, что знакомо. Стиву отчаянно, до воя, хочется сейчас узнать этого человека. Если бы Стив Роджерс был умнее, у него был бы шанс. Но нет. И не теперь. — Ты не хочешь быть здесь, — повторяет Стив, пытаясь поймать пальцами след чужого тепла на фарфоровом боку чашки. Кофе горячий и его температура тут же сжирает любые следы. /Ты не хочешь быть со мной/, застрявшее куском льда в горле, он не произносит, даже в мыслях это звучит жалко до тошноты. — Ты можешь вернуться, — продолжает Роджерс, глядя Баки между лопаток. Он помнит, именно там, на сантиметр левее позвонка: скопление родинок, шесть штук, кривым клином или стрелкой, указывающей влево — всегда хотелось провести пальцем линию этой траектории. Баки разворачивается, упираясь задницей в край столешницы, легкая давидова поза — невидимая линия от острия стрелки указывает Стиву на дверь. Стив хочет уйти. Стив хочет остаться. Он хочет, чтобы все было иначе. Он очень хотел, чтобы все было иначе, и у него были все возможности. Но. Он не справился даже с этим. — Ты можешь вернуться за ним, — говорит Стив и каждое слово режет ему рот, как кусок стекла. Роджерс сглатывает кровь, давится ей, он судорожно глотает кофе в надежде смыть мерзкий вкус этих слов, и он ненавидит каждое из них. И все те, что еще будут сказаны. Вся легкость позы исчезает, стертая угрозой в изменившемся развороте плеч, в утверждающем напряжении бедер. Но Стив все еще упрямый осел, и он продолжает, задавливая инстинктивный порыв встать в защитную стойку или сорваться с места вовсе: — Ты можешь вернуться в Вашингтон, ну, в тот день, успеть в Трискелион. Баки не двигается, не говорит, только смотрит, и Стив никогда не видел у него такого взгляда. И хотел бы не видеть. Ему кажется, что по губам и подбородку течет кровь. Он не удерживается, трет пальцами под нижней губой, ожидаемо не обнаруживая ничего, кроме шороха отросшей щетины. И он говорит дальше: — Тебе нужно только уйти с хеликерриера вовремя, чтобы успеть до того, как башня упадет. — Озарение будет запущено, — тяжело произносит Баки, вбивая страшный смысл этих слов в стивов мозг. Стив жмет плечами. Ему все равно. Не то чтобы прямо совсем, но равнодушие разрослось в нем уже давно, задавило неугомонную жажду спасать и нести справедливость — слишком много Стив уже видел, чтобы вера в эти вещи все еще могла жить в нем. Наверное, он просто постарел. Наконец-то уже постарел. — Мне вообще-то не хочется тебя убивать, — хмыкает Баки, и интонация и сама эта фраза говорит Стиву все. Все то, что он не хотел бы слышать. Он видит, что за этими словами, внутри, в глубине — там Баки Барнс перебирает в ретроспективе моменты, подходящие лучше остальных, чтобы Стива убить. Роджерс очень хотел бы, боги, он всей душой хотел бы услышать сейчас категоричное нет, уверенный искренний отказ, яростное обвинение в идиотизме с «да как тебе только такое в голову пришло, придурок» или «только не ценой твоей жизни» или что-то подобное. Он очень хотел бы, чтобы его слова сработали заклинанием, которое вдруг, уже когда почти совсем исчезла надежда, вернуло бы ему Баки Барнса. Но. Это слова Баки Барнса — заклинание. И оно разверзает ад у Стива под ногами. Выбор подходящего момента. И Стив подходит еще ближе к краю: — Если я буду жив, — начинает он, с усилием поднимая взгляд на застывшее лицо друга, — я буду искать тебя. Я буду искать, пока не найду, и не перестану и не остановлюсь ни за что. Я не дам тебе покоя, потому что не перестану искать тебя. И Баки вдруг смеется. Горько и зло. И пусто. Смех прекращается в миг, будто выключили — все это кривое веселье в секунду отключается и голос Баки жесткий и пустой, как его смех, когда он говорит: — Практика показывает, Роджерс, что достаточно всего лишь красного платья, чтобы ты перестал искать меня. И Стив разом, всем телом, вспоминает каждый выстрел, доставшийся ему на хеликерриере от Зимнего Солдата, и каждый удар. Сейчас — больнее. Его Баки, тот, единственный, за кого Стив бился, умирал и жил, тот единственный, кто был на стороне Стива всегда, не смотря ни на что, тот единственный, в ком Стив был уверен больше, чем в самом себе, когда бы то ни было… Это не обвинение сейчас, ему нет нужды обвинять. Это почти безразличное признание факта — в сотни раз страшнее любых обвинений. Стиву кажется, что он не выйдет из этой квартиры живым. Не кажется. Баки отставляет пустую чашку на стол, выпрямляется. Он почти не сводит со Стива глаз, и тот думает, что его никогда не держали под прицелом так долго. — Мне вот интересно, — начинает Баки чуть склонив голову, — ты не захотел или не успел остановить тот взрыв? Не выйдет живым. Может, так будет проще. У Стива сводит горло, желудок холодеет и сжимается, потому что ни один из вариантов - не верен. Он помнит, словно секунду назад это было, свою обжигающую, ослепительно красную ненависть, помнит взгляд Рамлоу — бешенный, звериный, помнит, как резануло прямо по сгибу пальца кольцом вырванной чеки. Он не был первым человеком, которого Стив убил. Но был первым, чью смерть Стив сам осознает как убийство. Умышленное, преднамеренное — всепоглощающее желание уничтожить. — Ты убил его, — говорит Баки Барнс без единого намека на вопросительное выражение. Его голос ровный, как шлифованный мрамор. Как могильная плита. Под его правой рукой трещит, ломаясь, край столешницы. Стив ждет удара, опустив взгляд в пол. Он не в состоянии поднять глаза и посмотреть на Баки. Тот вдруг хмыкает. Стив дергается и вскидывает взгляд. Баки ухмыляется одной стороной рта, криво, уродливо, словно щеку разрезало или разъело кислотой — впервые Стив видит такое выражение на его лице. Чужое, страшное. Страшнее, чем холодно-пустое отсутствие, принадлежащее Зимнему Солдату. — Он тебя, выходит, насквозь видел, — тянет Баки, продолжая ухмыляться. И Стив вдруг злится. Почти как тогда, в Лагосе, почти как каждый раз, когда кто-то при нем произносил имя Рамлоу. Но он давит злость. — Я не знал, Бак. Я не оправдываюсь, да и как бы я мог. Но то, что он сказал тогда, я никогда так не… я не смог. Я с этим живу уже столько лет, ни на секунду не прощаю себе, и от тебя прощения не жду. Но нет людей без демонов. У меня вот такой. Ты, — договаривает Стив и сам слышит, как жалко и как мерзко это звучит. Он все еще ждет смертельного удара. Баки качает головой: — Не сваливай грехи на демонов, Роджерс. Дело не в них. Все причины исключительно в том, что ты псих. И только. Как и остальные. Здоровых тут нет. — Он жмет левым плечом, и Стив только поражается тому, что речь зашла об этом — о психах — потому что весь этот диалог идет совершенно ненормально. Стив вдруг успокаивается, подумав, что, все-таки, скорее всего, ему все это снится. Слишком реально, слишком правдиво по ощущениям, но никак это не может происходить в действительности. Не так. Только не так. Он кивает. — Кто первым надел халат — тот и здоров. — Кто первым надел халат — тот и здоров, — повторяет Баки, прокручивая мельницу с перцем над туркой, — кто первым выстрелил — тот и жив. Все на опережение. О-пе-ре-жай, — выговаривает он по слогам, отстукивая каждый слог металлическим пальцем по стеклянной варочной поверхности. С последним ударом на кухню падает плотная тишина. Тягостное ожидающее молчание. Стив слышит, как циркулирует в медной турке закипающая вода, слышит, как медленно и ровно дышит Баки — механически-ровно. При всей абсурдности происходящего, оно пугающе реально. На той самой тонкой грани нелогичности и непоследовательности, которая определяет настоящую жизнь, где ничто никогда не идет ровно по плану. Баки доливает Стиву кофе, наполняет свою чашку, отпивает глоток, блаженно прикрыв глаза, и Роджерсу становится мучительно жутко, потому что все идет слишком не так. Слишком страшно и больно, и вместе с тем — смиренно — Стиву; слишком спокоен тот, кто не должен быть сейчас спокойным. Отстраненный, почти расслабленный, словно они тут о погоде говорят. — Знаешь, — тянет Баки, — я все спросить хотел. Почему ты не остался с Картер? И это так бредово — сам этот вопрос, это ненавязчивое светское любопытство в голосе, то, что Стив вот так сходу знает ответ — это все так неуместно, что Стив невольно смеется. — Есть такое чувство, — начинает он все еще чуть посмеиваясь, хотя тут не над чем, — оно в любой момент может появиться, где бы ты ни был вообще. Что ты хочешь домой. Вот вдруг ты понимаешь, что хочешь домой. Это было, представь, — Стив ловит взгляд Баки, забыв совершенно, забыв обо всем, вдруг видит снова своего любимого друга и отвечает ему, — представь, семейный ужин, все прекрасно, ты прости, что я так об этом рассказываю. Но вот я сижу, смотрю на нее, а она красивая еще такая была тогда, в платье синем, и я смотрю на нее, на это платье, на стол, и жрать вроде хотел. Но я понимаю. Вот это. Что хочу домой. Впервые тогда. Сбежал через пару дней, как трус последний. Не смог просто. Баки кривит в полуулыбке нежные губы. — Какой это был год? — спрашивает внезапно. — Да сорок шестой вроде, — отвечает Стив на автопилоте, — а что? Молчание немного тянется, тянутся за ним подозрения в чем-то нехорошем. — Кажется, — начинает Баки медленно, — тогда я еще иногда тоже хотел домой. Ну, думаю, тогда я еще мог помнить это слово, по крайней мере. — Что? — сипит Стив мгновенно замерзшим горлом. Лицо у Баки становится жутким. От его взгляда ресницы у Стива, кажется, покрываются изморозью. В этом взгляде — презрение, смешанное со злостью. На Стива никто так раньше не смотрел. Баки так не смотрел. — А что? — спрашивает он едко, склоняя голову, чуть наклоняясь вперед весь, нависая, — неужели ты не знаешь, что было с твоим обожаемым Баки Барнсом в сорок шестом году? Неужели он не сидел рядом с тобой за вашим семейным ужином на правах будущего крестного отца будущих детей, живой и свободный? Нет? Хочешь, я расскажу тебе, Стив Роджерс, чего хотел твой драгоценный Баки Барнс, пока ты сидел за накрытым столом с молодой женой и так страдальчески хотел домой? Стив ошибся — он уходит живым. Его последняя надежда — не оправдалась. Не оправдала. Дверь за его спиной закрывает Зимний Солдат. То одно невыполненное задание будет выполнено теперь. Стив всегда знал, что единственным человеком, кто мог убить его — был Баки Барнс. Он даже знал, что тому совсем не нужно для этого оружие. Он не знал, что Баки может оставить в живых так, что это будет много страшнее смерти.