Майский венец

      В погожий майский день, когда уже вовсю распускалась сирень и солнечные лучи проходя сквозь нежную листву ложились на землю изумрудным витражом, тяжелая дверь лицея приоткрылась и из неё выскользнул высоки юноша, и со всех ног помчался в сторону многоэтажек. Бежать ему было недалеко, однако с каждой секундой он все прибавлял шаг, будто за ним гнались. Вбежав в первый подъезд солидного девятиэтажного дома, выстроенного из красновато-бурого кирпича, он остановился, оправил выбившуюся из-под брюк лёгкую рубашку и стал подниматься, стараясь перевести дух. Таким образом он дошёл до третьего этажа и в нерешительности остановился перед квартирой под номером 50, кинув взгляд на наручные часы, и прошептав про себя: «Поздно…», открыл дверь. Полумрак прихожей вселил в него надежду, что бабушка куда-то вышла, но тут силуэт высокой и уже давно не молодой женщины, которая, стоит отметить, в молодости была совершенно не дурна собой, если не сказать даже красива, и следы этой красоты ещё хранились в очертаниях её гордых холодных глаз и строгом изгибе губ, перекрыл свет, проникавший в прихожую через дверной проём комнаты Анны Викторовны. — Твой экзамен кончился полтора часа назад. Я готова тебе простить полчаса, которые ты мог потратить на дорогу домой с того конца города, но это не объясняет твоего опоздания на целый час. Так что я спрашиваю тебя: где ты был?       Голос у нее был звучный и чистый, что выдавали её оперное прошлое. Саша стоял и мялся на пороге. Он нервно дёргал лямку сумки, собираясь с мыслями. — Александр, я жду объяснений. — строго повторила бабушка. — Я…Ребята… — начал он после паузы — Ребята предложили посидеть в нашем классе… Поболтать немного, да к тому же надо было забрать кое-какие тетради и грамоты… — То есть ты потратил впустую час, во время которого ты мог готовиться к вступительному экзамену: я тебя правильно поняла? — Анна Викторовна изогнула бровь. Эти слова она произнесла холодно, будто она была лишена всякой человечности. Временами Саше казалось, что он говорит с роботом, а не с живым человеком. — Бабушка, я учился с ними одиннадцать лет. И сегодня мы сдали последний экзамен и увидимся мы только на выпускном, а может и совсем не увидимся —я ведь в этот день буду поступать. Мне нужно было с ними попрощаться. Понимаешь, нужно! — Эти слова он проговорил с неожиданной для него горячностью, а после в надежде посмотрел на бабушку, но встретившись с её серыми глазам, быстро потупил взгляд. — И всё равно это тебя не оправдывает… — Но… — Никаких «но»! — Голос Анны Викторовны подскочил на октаву выше и остался звенеть в тишине прихожей. — Ты прошлялся без дела целый час, не пытайся отрицать это. Теперь можешь идти обедать, но не забудь, что у тебя скоро занятие с твоим преподавателем. Ты должен готовиться к поступлению. И не смей больше вылезать в окно, как оборванец! Слышишь?       Последние слова были сказаны уже в спину уходящего в свою комнату Саше. Он бесшумного закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его грудь разрывалась от горечи обиды и беззвучных рыданий. Бабушка и жила с ними уже девятый год. Она приехала из Петербурга, когда узнала, что её внук подаёт больше надежды в освоении скрипки. Анна Викторовна считала, что только она сможет привить ему усердие и любовь к музыке, и в конечном итоге вырастить нового Моцарта.       Музыку Саша действительно любил; любил её стройность и логичность, но при этом восхищался её подвижностью и непредсказуемостью. Контролируемый хаос завораживал его. Бабушку Саша тоже любил. Не так сильно, как музыку, но любил. Она помогла найти лучшего в их городе преподавателя по скрипке и всегда ездила с ним на конкурсы, где он обязательно занимал первые места. Впрочем, других мест Анна Викторовна не признавала. «Ну и что, что она иногда строга со мной? Ведь она всё делает ради моего будущего, потому что любит меня… Наверное…» — думал он. Но всё же он не мог смириться с её отстранённостью. — Уж лучше б накричала, чем…так… — прошептал он, вытирая слёзы с лица.       Он снова посмотрел на часы и понял, что до урока у него осталось всего полчаса. Тогда он собрал ноты, сунул их в сумку, бережно сложил новую скрипку, подарок от родителей на день рождения, и, открыв окно, стал спускаться по пожарной лестнице.       Он прекрасно знал, что бабушке очень не нравиться, когда он так делает, но он так же не мог отказать себе в этом маленьком по-детски смешном бунтарстве. В эти сорок секунд с небольшим он чувствовал себя по-настоящему свободным. Это действие хоть и было для него рутиной не вписывалось в его по минутам распланированное расписание. «Контролируемый хаос» — повторял Саша про себя каждый раз, нарушая его. Но пьянящее чувство свободы кончалось ровно в тот момент, когда его ступни касались асфальта, в трещинах которого то ту, то там пробивались свежие побеги одуванчиков.       Небо над парком начало затягиваться тучами, а воздух стал таким густым, что казалось будто он оседает глубоко в лёгких. Тяжелый, он смешивался с плотными запахами цветов и сирени и сдавливал грудь. Саша совершенно не хотел промокнуть под дождём и поэтому стал шагать ещё быстрее и ещё шире. Но только дойдя до музыкальной школы, он вспомнил о сообщении от его преподавателя по скрипке, которое он получил ещё утром и не успел прочитать перед экзаменом.

«Саша, я уезжаю на неделю. Занятие отменяются. Ты уже хорошо знаешь программу, поэтому занимайся без меня. Главное не гони и не забывай о крещендо в этюде. Удачи с поступлением. »

      Он тяжело вздохнул и понурив голову медленно побрел обратно домой. «Теперь до поступления бабушка точно из дома не отпустит… Буду целыми днями сидеть и гипнотизировать кактусы Бахом и Брамсом…» — поглощенный печальными мыслями он не заметил, как за его шиворот упали несколько крупных капель. Очнулся Саша только когда начался ливень и прозвучали раскаты первого майского грома. Оглянувшись в поисках укрытия от дождя он наткнулся взглядом на крытую автобусную остановку в паре метров от себя. Только он успел забежать под навес, совсем близко кто-то запел красивым тенором:

«Ой, цветет калина в поле у ручья. Парня молодого полюбила я.»

      Голос был молодым и звонким. Он ещё не стал однообразным и «мёртвым» от многократных выступлений перед безразличной публикой и оттого звучал широко и чисто. Саша ещё никогда не слышал такого пения. Ему казалось, что неизвестный певец поёт вовсе не голосом, а сердцем, самой душой. Заслушавшись, он не заметил, как песня стала приближаться и поравнявшись с ним оборвалась. Выйдя из оцепенения, он увидел перед собой парня на вид чуть старше него. У незнакомца были забавно торчащие из-под копны рыжих кудрей уши, точёный немного курносый нос и тонкогубый широкий рот, который он изогнул в неком подобии улыбки. Он с любопытством разглядывал Сашу: пробежался глазами по промокшим кедам, задержал свой взгляд на тонких музыкальных пальцах и подняв глаза открыто глянул в лицо скрипача. Саша оторопел от такой наглости и поборов стеснение наконец произнес: — Красивый голос… — Спасибо. Я Женя, кстати, — он протянул длинную жилистую и мокрую от дождя кисть. Саша принял руку и тоже представился. — Ты — скрипач? — Да… Твоё лицо мне кажется очень знакомым. Мы могли где-то встречаться раньше? — живое лицо Жени действительно были трудно забыть, но Саша никак не мог вспомнить где раньше видел эту веснушчатую физиономию. — Мы встречались в апреле. Когда ты играл на концерте посвящённому весне, в актовом зале музыкалки. — Точно! — губы Саши растянулись в счастливой улыбке. Он был рад, что не забыл его. — После ещё среди зрителей объявили конкурс и каждый мог прочитать любимое стихотворение со сцены. Ты тогда сорвал аплодисменты! Не знал, что ты ещё и поёшь. — Да, пою…       Женя вздохнул и прошёл в глубь остановки. Повисла неловкая пауза. Саша ушёл в свои мысли. Он все никак не мог решить говорить ли бабушке об отмене занятий. С одной стороны он не любил врать, но с другой стороны… С другой стороны, это был его шанс передохнуть перед экзаменом и пожить неделю спокойной жизнью, да преподаватель тоже была права: все произведения он помнил наизусть до последнего штриха. Тут он услышал негромкую возню сзади себя. Он обернулся и увидел, что Женя перетряхивает свою джинсковку, сплошь увешанную различными нашивками и значками, в происках чего-то. Потом он засунул руку во внутренний нагрудный карман и достал оттуда жвачку. Заметив сашин взгляд, он протянул ему пачку указывая на неё глазами, вот мол, угощайся. — Слушай, — вдруг неожиданно начал Женя, — мне всегда было интересно как можно играть на голом грифе, я хочу сказать, как ты определяешь, где именно какая ноты находится? — Ну, в начале тебе объясняют, где примерно находится та или иная нота. С годами практики ты выучиваешь все возможные положения рук. Но на самом деле ты должен уметь слышать и подбирать каждую ноту. — То есть ты можешь услышать и понять любую мелодию? — Думаю, что да… Подожди, секунду! — Саша достал скрипку и приготовился играть. — Спой что-нибудь! — Что именно? — Что угодно.       Женя до этого момента с интересом следивший за его действиями, набрал в грудь воздуха и затянул:

«Мне бы крылышки Как у сокола, Мне бы силушку, Как у камушка. Мне бы, братушек, Как у деревца, Мне бы жизнюшку С нового венца»

      Он остановился и стал смотреть. Саша примерился к струнам, ещё раз пропел про себя начало и заиграл. Лицо его во время игры стало умиротворенным, глаза прикрылись и сам он начал растворяться в музыке. Играл он виртуозно, добавляя различные вариации. Жене казалось, что скрипка в его руках оживала и сама по себе начинала петь. — Ну как? — с улыбкой спросил Саша, кончив играть. — Я в жизни ничего лучше не слышал! — не скрывая своего восторга ответил Женя. — Спой ещё что-нибудь. — Ещё? — хитро переспросил Женя и радостно подхватил новую игру. Он стал с каждым разом выпирать всё более сложные мелодии, но для Саши не составляло большого труда раз за разом подбирать правильные аккорды. Он громко смеялся, когда видел притворное недовольство на лице вновь приобретённого друга, когда он снова с ювелирной точностью воспроизводил спетую Женей песню. И тогда уже Женя не выдерживал и также заливался весёлым хохотом. В это мгновение Саша чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Но тут дождь стих, молнии перестали сверкать и ему пришла пора возвращаться домой. — Только пообещай, что завтра, в это же время, придёшь сюда. Обещаешь? — Обещаю, —кивнул головой скрипач и зашагал домой.       Вернулся он мокрый и довольный. Он даже не обратил внимания на укор бабушки по поводу мокрой одежды. Он уже очень давно не чувствовал себя таким живым. И тогда он укрепился в мысли, что бабушке лучше не знать ни об отмене занятий, ни о встречи посреди грозы.       На следующий день он окрылённый радостью предстоящей встречи взял с собой скрипку и пошёл на автобусную остановку. Но придя туда он не обнаружил Женю рядом с ней. Он несколько раз обернулся вкруг себя и не найдя друга полез в телефон, однако тут же понял, что ни телефона, ни даже фамилии его не знает. Расстроенный он сел на лавку и стал ждать. Вдруг он услышал движение в кустах позади себя и увидел, как из зарослей черёмухи выходим Женя. Он хитро ухмылялся, а в его кудрях застряли белые лепестки. «Когда она успела расцвести? — подумал Саша, — ещё вчера стояла вся в бутонах…» — Ты всё же не ушёл, — промурлыкал Женя и под свой звонкий смех и недовольное ворчание скрипача схватил последнего под руку и потянул за собой в парк. Они гуляли до ночи. Смеялись, делились историями жизни. Оказалось, что Женя действительно старше Саши на год и прошлым летом пробовался в театральный, но не поступил. — Но в этом году обязательно поступлю! — с жаром уверял он Сашу, и тот охотно ему верил. — Сейчас же я помогаю маме, она держит цветочный магазин. — А у меня родители постоянно в разъездах. Они — дипломаты, — с ноткой лёгкой грусти проговорил Саша. Он уже давно смирился, что видит родителей один-два раза в год. — А зачем же ты тогда живёшь в этой дыре? — полюбопытствовал его собеседник. — Мог бы путешествовать, ну или жить в Питере. Всяко лучше, чем это богом забытое место. — Бабушка считает, что в городе слишком много всего, что может отвлечь меня от главной цели ¬¬— стать великим музыкантом. — Странная у тебя бабушка… А ты сам-то хочешь стать великим? — А кто не хочет? — уклончиво ответил Саша и спешно перевёл тему.       Расстались они всё в том же месте около черёмухи, хотя Женя и порывался проводить его до дома, но Саша категорически отвергал это предложение— он не хотел, чтобы Анна Викторовна увидела его гуляющим с кем-то, вместо занятий музыкой.

***

      Неделя пролетела незаметно. Каждый день Саша брал с собой скрипку, прощался с бабушкой и шёл к черёмухе, где его непременно ждал Женя с тысячей новых и старых, реальных и выдуманных, смешных и печальных историй. Во время их прогулок своих прогулок они могли останавливаться на скамеечке около реки, где Саша начинал играть. Женя с удовольствием слушал всё что он играл и частенько настаивал, чтобы скрипач повторял свою программу, как-никак скоро поступление и Женя знал, как оно было важно для его друга.       А в воскресенье он предложил вместе съездить загород, в поля. — Представь себе поле шириной метров двести, с трёх сторон, окруженное высоким корабельным лесом, как у Шишкина, а с четвертой стороны река. И тишина… — расхваливал он место, пока они тряслись в старом полупустом автобусе.       Место действительно было прекрасным. Всё было как расписывал Женя: и сосновый бор, и река, и поле, усеянное цветами. Юноши расположились в тени ивняка на мягкой сухой траве. Был полдень и говорить ни о чём не хотелось. Саша сидел и играл «На прекрасном голубом Дунае», а Женя, развалившись у его ног и щурясь от яркого солнца, пробивающегося меж узких листьев ивы, плел венок. Саша с интересом следил как его ловкие пальцы переплетают различные соломинки с алыми маками, сапфировыми васильками, нежными ромашками и лиловыми колокольчиками. — Научи меня плести венки, — неожиданно прервавшись попросил Саша.       Женя поднял на него зелёные в крапинку глаза и, приподнявшись на локте, надел на голову скрипача венок. Солнце подсвечивало и золотило солому, создавая что-то вроде светлого ореола вокруг его головы. — Зачем тебе? Это девичье занятие, да к тому же я сплету тебе столько венков, сколько ты захочешь. — Раз это девичье занятие, то почему ты умеешь? — А мне по роду деятельности положено уметь плести все что угодно из цветов. — Я всё детство хотел научится, но некому было учить. Так научишь? — Научу. — Женя совсем поднялся и теперь ходил разминал затекшие члены. — Только сначала тебе нужно знать, что каждый цветок имеет своё значение. — А зачем? — Ну как же? Ведь в каждом цветке заключена сила и надо знать, как им пользоваться. Вот смотри, — он нагнулся и стал рвать цветы, — это незабудки. Они означают они говорят «я буду верен тебе до гроба и дальше». Колокольчики — «я сберегу тебя от всех невзгод»; маки — «я сражён твоими чарами», а васильки — «ты самый близкий для меня человек».       Саша сидел и зачарованно слушал. Ему казалось, что его посвящают в какое-то тайное знание. Эта мысль пробуждала в нём неизвестные до селя чувства. Женя опустился на землю рядом с ним и стал медленно показывать, как плести. Саша с упорством принялся за новое занятие. Спустя несколько неудачных попыток у него получилось сплести кривенький, но милый венок. Он вскочил и стал на него смотреть. Потом стал пытаться надеть его на рыжею копну отпирающегося Жени и в конце концов у него это вышло. Смеющиеся и запыхавшиеся они лежали на земле. Женя вдруг неожиданно нахмурился и повернув голову к Саше сказал: — У тебя завтра вступительный конкурс, да? (Саша кивнул) Можно мне поехать с тобой в город — я хочу поддержать тебя? — Думаю, что не стоит…— произнес Саша, кусая губы, — бабушка ничего не знает о тебе, я думаю она не одобрит. — Хорошо, но можно я тогда встречу тебя на вокзале, когда ты вернёшься? — Я был бы этому очень рад. Женино лицо просияло, и они принялись о чём-то болтать.

***

      Когда Саша вернулся домой с венком на голове, бабушка недовольно на него посмотрела и сказала ему пройти к ней в комнату. Он был несколько удивлён её какой-то особой холодности сегодня. Зайдя в её комнату, он увидел Анну Викторовну сидящей в кресле и читающую журнал. Он в недоумении стоял и смотрел на неё. Пальцы его похолодели, и он стал нервно сдирать кожу с них. Саша редко видел бабушку такой рассерженной. — Что-то случилось? — робко спросил он. —А ты будто не знаешь?! Ты мне не сказал, что в эту неделю у тебя не было занятий и вместо того, чтобы сидеть дома и заниматься ты болтался по городу с каким-то мальчишкой! Ещё и сейчас пришёл с этим веником на голове! Как ты посмел ослушаться меня?! Я всё делаю ради тебя! Ради тебя я переехала сюда и мучилась с тобой почти десять лет, чтобы сделать из тебя человека, а ты смел платить мне поганой монетой! До завтра ты не выйдешь из дома и поедешь только со мной! Ты понял?!       Комок рыданий повис у Саши в горле. Он будто оцепенел и не мог вымолвить не слова. На него еще ни разу в эизни так не кричали. Ему отчего-то стало очень тяжело в груди. Он медленно развернулся и стремглав бросился к себе в комнату.       В эту ночь он почти не спал. Всё сидел и настраивал скрипку. Слёзы он уже все давно выплакал, осталось только непонимание и гнев. Следующий день тоже был весь как в тумане. Какие-то люди, какофония из инструментов, холодные глаза бабушки. Когда он вышел на сцену его сознание было настолько помутнено, что он не мог разобрать лиц сидящих в зале. Он услышал «Можете начинать» и поднес смычок к струнам. Но они были до того сильно натянуты и давно не менялись, что от первого же касания лопнули.

***

      Через пару часов на вокзале стоял рыжий юноша с венком в руках. Он нетерпеливо поглядывал на огромные часы. Когда стал приближаться поезд его лицо озарила счастливая улыбка, но по мере того, как пассажиры выходили он всё мрачнел и мрачнел. Поезд и пассажиры уже ушли, а он всё еще остался стоять на перроне, глядя на постилающуюся впереди реку. Он медленно спустился к ней и утерев выступившие слёзы бросил венок в воду. Он сразу же стал тонуть, и выбившиеся цветы стали крутиться в водоворотиках и уплывать всё дальше и дальше. Маки, васильки, и белые лепестки черёмухи…