brother

      — Манджиро? — блондин осторожно заходит на воняющую сигаретным дымом и алкоголем кухню.       Сердце от страха невольно сжимается, когда старший брат, сквозь пелену видимую только для него, смотрит на Такемичи. Каждый тяжелый вздох громким эхом доходит до ушей, а дрожащие чужие руки с каждым, казалось, лишним словом Ханагаки, сжимают крепко бутылку спиртного. Ещё чуть-чуть и, стеклом поранив руки, все разбилось бы вдребезги от силы сжатия.       Подобное происходило не часто, но и не редко. В последнее время старший Сано стал несвойственно для самого себя замкнутым и постепенно, как бы Такемичи этого не хотелось и как бы он не старался этого исправить, отдалялся. Такие застолья с относительно крепким напитком для его возраста вгоняли младшего в недоумение и нагоняли жуткий, противно проскальзывающий по телу страх.       Да и курить начал…       — М? — Сано не отрывал взгляд от сводного брата, рассматривал его внимательно, словно никогда его не видел или наоборот, старается запечатлеть его образы у себя в памяти, боясь больше его не увидеть. Все как-то странно. От бесстыдных разглядываний Ханагаки поёжился, застенчиво отвел взгляд.        С Манджиро они стали братьями давно, когда ещё Шиничиро и Эма были живы. Такемичи, очень скучает по ним. Порой жуткое желание посмотреть им хотя бы один грёбаный раз в глаза, услышать приятное и согревающее душу «доброе утро» или «ёу, Мичи», овладевает им, заполняет его голову и заставляет реветь, но так, чтобы брат не видел. А теперь они с Майки остались одни.       — Может хватит? — голубоглазый боялся, спрашивал неуверенно и по максимуму старался избежать напряжённого сталкивания их взглядов.       — Если не нравится, то вали в свою комнату, — холодно и грубо отрезал он. Такемичи задело, хотелось плакать.       Сейчас, когда он пьян, говорить с Майки было невозможно и тщетно. Парень все время будет огрызаться, выплёскивать яд на младшего, а может, если совсем плохо дело обстоять будет, то и винить его во всех своих несчастьях. А Ханагаки знает, что тот не хочет этого говорить, что точно об этом не думает и так не считает, просто тупые градусы отдаются в голове.       Что ответить? Такемичи не знал. Противное чувство обиды пронизывало его сверху до низу, обхватывало горло и медленно сдавливало, пытаясь вызвать очередной рвотный рефлекс. Мысли в голову не шли, оставались где-то в темных глубинах мозга. Но одна пришла, вонзилась лезвием, заставляя без надобного обдумывания произнести её:       — Манджиро, хватить пить, — глупо и безрассудно.       Ханагаки знал, что Майки в любом состоянии ненавидит, когда ему приказывают, указывают и все в этом роде. В трезвом виде все кончалось мелкими капризами или злым взглядом с колкой фразочкой, а когда алкоголь бьёт ему по голове и контролировать свои действия он особо не мог, могло все кончиться плачевно. В особенности для Такемичи.       Манджиро стукнул кулаком по деревянному старому столу. Голову от ее же тяжести он не поднимал, а пытался сфокусировать свое внимание хотя бы на непонятных узорах.       — Заткнись! — тихо, но так, чтобы до младшего брата точно дошло, сказал Сано. Говорить ему было сложно, язык сплетал все фразы в единое, выплёскивая наружу что-то нецелесообразное и бессмысленное.       Ханагаки вздрогнул и сделал маленький шаг назад. Напряжённое молчание длилось с минуту, пока парень, сидевший за столом словно окаменелый, усердно раздумывал над следующей фразой, которая обязательно должна задеть, кольнуть так, чтобы с глаз плескались сраные искры.       — Живёшь в моем доме, то будь добр, выполняй то, что я тебя говорю, — хрипло и пониженно говорил он, ставя агрессивный акцент на последние слова.       Ханагаки всегда обидно за такие слова. Это же и его дом тоже, но почему Манджиро всегда присваивает все себе. Казалось бы, после долгих лет совместной жизни в кругу семьи, а затем и наедине с ним, можно привыкнуть, правда, не в случае младшего. Это выше его, каждое слово вонзается в него ножом, а лишнее агрессивно настроенное действие брата — режет глаза.       Голубоглазый стоял и с некой тревогой и плохим предчувствием рассматривал Сано. Уходить, как сказал ему старший, он не думал, не хотел, то ли от сковавшей его конечности обиды, то ли от желания разозлить того ещё больше, показать свой характер. А может быть и все вместе, но усугублять данную ситуацию тоже не было в запасных планах парня.       — Глухой?! — заорал Манджиро, всё также не отрывая взгляда от стола.       — Но Манджиро, ты обещал, — совсем неслышно и захлебываясь в слезах, произносил Такемичи. Руками он старательно пытался стереть их со своего лица к чертям, а они наоборот, лились с новой силой, обжигая раскрасневшееся лицо, — тогда ты обещал, что больше не будешь! — сдерживать голос не выходило.       Та твердость, с которой он начал разговор, мгновенно пропала, а уверенность исчезла, расплескалась по кухне как спиртное вместе со стеклом. Резкий звук заставил застыть Такемичи в испуге, бояться посмотреть в сторону старшего или сделать лишнее движение.       — Заткнись! — почти рыча выдавил из себя он, — заткнись, заткнись, заткнись! — с каждым разом все громче и громче кричал Сано.       Свирепости его не было предела. Громкие тяжёлые вздохи, казалось, слышал весь дом, они словно проходили через стены, вплетаясь в них, а затем, на выдохе, огромным горячим порывом ветра разлетелись по сторонам. Взгляд старшего брата в первый раз за этот вечер, со всей собранной воедино ненавистью и ядерным гневом, устремился на Такемичи, испепеляя его, отправляя прямиком в ад.       — Заебал, — пауза, — харэ ныть! Заебали меня уже твои вечные сопли и ебучие блядские указания!       Руки сильно дрожали, покрывались табуном мурашек, а внутри опять что-то скручивало органы в клубок, опуская вниз. Ноги немели, становились ватными и почти бесчувственными, когда осколок, пнутый ногой Манджиро, вонзался ему в ступню.       — Вали отсюда, — его левая рука устремилась в сторону выхода из дома, — вали!       — Но, — рваные части слов и фраз вырывались из рта Такемичи, всегда прерываясь злобными и хриплыми «проваливай».       Снова. В который раз он это слышал за два года?       А ведь раньше так не было. Теплые летние дни внедряются мутным отрывками в его голову: румяное лицо Эмы, подносящей разрезанные дольки сочного арбуза на тарелке, красного от невыносимой жары Шиничиро, крутившегося по прохладному полу, и с таким же почти алым лицом Манджиро, положившим голову на колени Такемичи. Голубоглазого всегда будоражило от мимолётного пересечения их взглядов или от совсем случайных касаний.       Или же холодная зима. Младшая сестра всегда быстро бегала по дому, в безнадёжных попытках согреться в очередной раз, когда тупой Шиничиро забыл включить отопление, а Майки по традиции всегда, укутавшись в любимый плед, лежал под боком Такемичи. Помниться, старший из семьи Сано в такие моменты говорил что-то наподобие «муженёк прилёг на свою жёнушку» из-за чего и получал от чуть смущенного Манджиро по лицу.       Тогда было хорошо и спокойно. Всегда было до невозможности уютно и желанно идти домой, зная, что ждут. Да и сейчас ждут, но совсем не так, а по-другому, лишь бы пришел и отметился, что дома, а дальше делай что хочешь, только на глаза не попадайся. От этого невыносимо одиноко и тревожно.       А Манджиро ведь не был таким раньше. Заботливый старший брат для своих младших и одного старшего, готовый в гроб запрыгнуть, лишь бы они были счастливы и в безопасности.       — Глухой?! Пиздуй, пока не въебал! — впервые замахиваясь на Ханагаки, кричал Сано.       Ноги не слушались, но даже несмотря на это, бежали из дома не останавливаясь, словно брат гонится за ним, словно он догоняет. А куда ему, собственно, бежать? Правильно, никуда. Кроме сломленного Манджиро его больше никто не ждёт, он больше никому не нужен.       Шёл ночной холодный дождь. Запах весеннего дождя смешивался с вонью заправки, расположившейся в нескольких метрах от их дома. До одури противно и раздражающе. Гул проезжающих мимо машин страшно давил на уши, разрывал их пополам вместе с, выкалывающими глаза, яркими фарами. А тяжелые ледяные капли ударяли по лицу парня, словно пытаясь дать некую пощечину, чтобы тот пришел в себя. Так похоже на Эму.       Обида заполняла его всего, терзала мысли, не давая обдумывать все здраво и трезво, как будто совсем недавно пил не Майки, а Такемичи. Все перед глазами плывет, не может сфокусироваться хотя бы на одном предмете. Одежда вся до нитки промокла, неприятно липла к телу, что аж хотелось как можно скорее снять её и выкинуть или разорвать к чертям собачьим.       За пределы дома он не выходил. Да и не собирался, даже если бы и хотел. Объяснений, почему, он не нашел, просто чувствовал, что надо, что именно сегодня убегать нельзя. Слёзы текли все больше и больше, щёки до невозможности красные, так называемая особенность Такемичи.       — Ну почему, — проныл он, садясь на ступеньки около входа в дом, — почему все именно так? — голос дрожал.       Что сейчас делать он не знал, но и думать об этом тоже не хотел. Постепенно он погружался в то убогое ощущение забытия, нет, даже не так, жуткое желание заснуть, забыв обо всем в этом сраном мире, которое тащило его ко дну, и сам он абсолютно не сопротивлялся. Только послушно отдавался, в уголках своего затуманенного сознания воспроизводя последние запомнившиеся образы и фразы брата.       Десять минут, пол часа, а затем и незаметно проходит час. Дождь со временем только усилился, но Такемичи, как бы не старался, в упор его не чувствовал, как будто того совсем не было. Он словно что-то совсем невидимое и бесформенное, пропускающее слой сильных капель сквозь себя.       То ли холодно, то ли обыкновенная холодная дрожь окутала его всего. Зубы стукали друг о друга, неприятно скрипя, и опять же, внимание на это голубоглазый слабо обращал. Он, совсем ничего не ощущая, тихо сидел около приоткрытой двери в дом.       Это не в первый раз. Похожий случай был неделю назад, правда, разбитой от ярости бутылки не было, как и повышающего на него голос брата. Тогда он так же как и сегодня заплакал, кидался в слезы с надеждой, что Майки перестанет, изменится, только все было впустую.       Манджиро в тот день с опьяневшей, но в один миг протрезвевшей головой, подбежал, схватил за плечи и прижал к себе, приговаривая, что больше так не будет, не обидит своего любимого единственного младшего брата.       Очередная ложь? Или нежелание сдерживать данное обещание? А может это одно и тоже?       Почему все именно так? Только вчера он радостно делился с братом, что у него есть девушка. Красивая, умная и очень добрая. Майки, наверное, был тоже рад счастью младшего. А сегодня? Всё? Радости закончились?       Скрип двери и из дома выходит Сано. Он несколько минут стоит, не двигаясь, рассматривает Ханагаки. Блондин ощущал пустой взгляд Манджиро на себе, чувствовал его, но виду не подавал.        Он сидел так, словно сейчас, никого и ничего не существует. В особенности Сано Манджиро.       Старший наконец двинулся, присел около брата и, так не осмелившись коснуться его, заговорил:       — Прости, — с каждым таким разом, значение этого слова меркло, приглушалось этими же ночными каплями, — я, правда, не хотел такое говорить.       Говорить Такемичи сейчас не хотел. Сложно выдавить из себя хоть что-то, и также сложно посмотреть в сторону поникшего Майки. Его рука осторожно, как будто проверяя можно или нет, ложиться на колено Ханагаки. Большим пальцем он начинает поглаживать, успокаивая отнюдь не рыдающего младшего брата.       — Я не хочу тебя обижать, но, — пауза, — прости, — очередная короткая передышка, — правда, прости! — он слегка повысил тон, утирая постепенно намокавшие глаза, — Ты ведь знаешь, я люблю тебя! Люблю по-особенному, не так, как остальных!       Манджиро всегда говорил такие слова, например, когда засыпал у Такемичи на коленях, когда успокаивал его после очередной болючей драки, когда что-то не выходило, по праздникам и просто так, чтобы он знал. Особенно капризный старший брат любил это говорить при всех, мол, все должны знать. Сано Манджиро всегда любил Такемичи Ханагаки по-особенному.       — Ты ведь простишь меня? — нежные и аккуратные поглаживания сменились на достаточно сильное умоляющее сжимание, — Прости меня, ведь твой старший брат очень любит тебя!       Майки падал на колени Такемичи, сжимал его мокрую кофту, плакал ему в колени, на что получил лёгкие, почти неощутимые поглаживания.       — Конечно, — пробормотал Ханагаки, лбом дотронувшись до макушки брата, — я всегда тебя прощу, на то мы и братья! — улыбка озаряла его лицо.       При виде такого брата, сердце голубоглазого невольно сжималось, а голова хоронила недавние мысли без возможности их вспомнить в ближайшее время. Старший, опираясь руками о колени блондина, медленно и плавно приподнимался и, заглядывая Такемичи в глаза, нежно коснулся противоположных губ. До невыносимости лёгкий, но продолжительный поцелуй, приятно расплавлял тело Такемичи. Майки всегда так целовал Ханагаки. Нежно, как любящий брат, целовал так, как не делали Эма и Шиничиро, тем самым показывая свою безграничную любовь к младшему.

      Сано Манджиро лучший старший брат на земле. В этом Такемичи уверен на всё сто процентов…