brother

      — Манджиро, — тихо проговаривает Такемичи, всматриваясь в чужую спину.       Кажется, молчание стало ещё более давящим и страшным. Такемичи задыхался, готов был драть пальцами кожу шеи, лишь бы глотнуть холодного и обжигающего лёгкие свежего воздуха. Но Манджиро, видимо, так себя не ощущал.       Высокий мужчина с розовыми волосами, стоило только старшему брату кивнуть, убрал от затылка Ханагаки пистолет и спокойно, параллельно что-то посвистывая, покинул заброшенное здание. С его уходом и дышать стало немного легче. И на одно волнение меньше.       — Манджиро, — снова повторил Такемичи в надежде, что ему ответят.       Но тишина. Гробовая. В ушах аж гудит.              Ноги почему-то дрожали. Страшно признавать свою боязнь к единственному выжившему старшему брату. Да и лгать самому себе не хочется.       Один осторожный шаг вперёд, рука, точно загипнотизированная и неподвластная хозяину, тянется к плечу Манджиро. Он вздрагивает, правда, не поворачивается. Ждет, что будет дальше, хотя знает что.       — Манджиро, почему ты ушел? — слезы сами полились с глаз, а обида, которая мучала парня все эти десять лет, постепенно превращалась в огромный сгусток гнева. Неимоверно хочется раскромсать старшего на миллионы частей, ровно настолько же, насколько он безжалостно разорвал его сердце.       Кричал. Кричал. Кричал.       Обзывал. Обзывал.       И извинялся поцелуями.       Такемичи стыдился. Каким же он был глупым и наивным! Сейчас он понимает, что это была за «особенная любовь» и что за поцелуи. Губы поджимались от злости.       Ненавидел себя за то, что не мог смекнуть раньше, что рассказал обо всем Хине. До сих пор помнит ее потерянный и одновременно ничего не понимающий взгляд. Ужасно стыдно и противно. Как он мог?!       Это всего лишь половина того, что его мучило по-настоящему. Мог ли уход Манджиро говорить об угасании его чувств? Может, параллельно с этим он перестал видеть в Такемичи того самого младшего брата? Он же не родной и не такой, как Эма и Шиничиро.       — Потому что мне так захотелось.       Холодно и сухо. Внутри младшего что-то бьётся. Ком застревает в горле, а непонятная и вязкая субстанция скапливается в районе сердца, словно пытается остановить его. Эту субстанцию можно смело назвать «Сано Манджиро».       Все десять лет Такемичи страдал, думая о нем, переживая.       — Захотелось? — про себя повторил Такемичи.       Следующие шаги стали смелыми, громкими. Брат сжался всем телом, готовился к удару.       Только вместо удара его столкнули на холодный и пыльный пол. Если все-таки это можно так назвать. Темные глаза в удивлении готовы с орбит вылететь.       Такемичи, быстро перескочив огромную бетонную плиту, который раньше предположительно был потолком, сел Манджиро на спину, руками прижимая его голову сильнее к полу. Знает, что тому хватит силы скинуть младшего с себя и еще бонусом дать по лицу, но Такемичи уверен — Манджиро даже не шелохнется.       И откуда такая уверенность?       — Такемучи? — пребывая в полнейшем шоке, спросил Сано.       — Ненавижу! — громко крикнул в ответ Такемучи. — Ненавижу! — ему больно внутри.       Как бы он хотел обнять старшего после долгих лет разлуки, но желание отомстить за все свои обиды, за боль берет вверх, ведет младшего за руку. Надежда не угасает. Может, хотя бы после этого Манджиро образумится?       Такемичи искал его долго. Каждый день приходил в комнату старшего брата. Протирал пыль и осторожно клал вещи на место, чтобы все было как в последний день его нахождения здесь. Лампа на улице, около входной двери, горела каждую ночь. Такемичи верил, что брат придет. Не в эту ночь, так в следующую.       Только никто и не приходил.       Хината в шутку назвала его Хатико.       — Ты мерзкий! — все также громко кричал Таккмичи, нанося удары по голове, — По-особенному?! По-особенному? Это ты так называешь?!       Глаза Манджиро распахнулись. Каждое слово Такемичи приводит его все в большее и большее удивление. Нет. Даже не удивление. Это что-то немного ужаснее. Оно покрывает тело холодным и липким потом, сжимает внутренности.       Впервые за несколько долгих лет Манджиро стало по-настоящему страшно. За себя. Не за Такемичи, попадающего вечно в глупые передряги, а за себя. Как ни странно, вместе с этим его покрывает неимоверно сладкое чувство ностальгии. Давно он такого не испытывал. Очень давно.       — Я твой брат! Если не кровный, значит можно?! Меня из-за тебя девушка бросила! — говорить подобного не хотелось, само как-то вырывалось.       Как бы не хотелось этого признавать, но Манджиро ненавидит всей душой эту Хинату. Когда узнал, готов был убить ее, задушить.       — Знаю.       Четко и одновременно с грустью и жалостью непонятно к кому. К Такемичи? К самому себе?       Вопли, крики, всхлипы. Сердце Манджиро разрывается.       Он приносит только боль. Все его действия ни к чему хорошему не ведут. Сам Манджиро не может дать точной причины своего ухода. Каждый день думает об этом, жалеет, воображает о том, что могло бы быть, остался бы он вместе с Такемичи.       Самому больно, сердце разрывается. Он, правда, не хотел уходить. Каждую минуту, нет, секунду его тянет обратно домой, точнее, к Такемичи. Он жил для Такемичи, дышал мыслью о нем, а сейчас задыхается из-за него. Не хочет причинять боль ему, только по другому не получается.       — Тогда почему? Считаешь, что я не твой родной брат? Все тех лет тебе не хватает? — руки младшего расслабляются, касаются чужой спины и о нее же опираются.       Манджиро долго думает, что можно ответить. В голову ничего не приходит.       Как же больно. Такемичи медленно встаёт с брата, садится рядом, лицом зарываясь в ладони.       Голова от недавних ударов самую малость побаливает, а в глазах темнеет, когда Манджиро приподнимается и садится на колени. Рука коснулась грудь сначала осторожно, затем намертво прижалась, сжимая черную кофту все сильнее и сильнее.       — Я хочу домой, — на глаза наворачиваются слезы, — к тебе.       Губы кривятся, а лоб резко впечатывается в пол. Не от удара Такемичи. Это Манджиро корит себя за слабину. Вторым страхом, после потери единственного любимого и родного человека, было признание его желаний, проигрыш самому себе.       Для чего он держался все эти десять лет? Ради этого? Все ведь было только для Такемичи! Для его безопасности! Майки выходил из-под контроля, становился чем-то злым, способным навредить брату. Единственному, что у него осталось в этом мире.       Зачем позволил Такемичи увидеться с собой?       Разве мог он себе этого позволить?       Точной причины ухода не знал, но поток ответов шёл быстро. Слишком быстро, Манджиро не успевал улавливать.       Ощущал, как Такемичи замер. Сейчас он словно стал его близнецом, словно видел его чувства — напряжение вперемешку с чем-то сладким, расслабляющим. Боязнь, что это всего лишь на один миг, никак не уходила.       Такемичи ненавидит Манджиро Сано за «любовь по-особенному». Наверное. Ведь сейчас он бы не расплывался в лёгкой и до боли отчаянной улыбке. Дрожащая ладонь тянется к белым волосам, зарывается и мягко, почти невесомо поглаживает.       Манджиро издает первый всхлип. Губы, точно пекут, сжимаются в бешеном желании коснуться Такемичи. Хоть запыленную обувь поцеловать, хоть бы просто коснуться ее. Манджиро зверел, с каждым поглаживанием сжимал кулак на сердце сильнее, боясь сорваться.       Из-за тех самых же поцелуев Такемичи и ненавидит его сейчас? Ведь так? Конечно.       Только все идет не так, как хотелось бы.       Вторую ладонь Такемичи кладет на спину, медленно проводит к плечу, чуть сжимая, а его немного пухловатые губы касаются макушки старшего. Нежно и трепетно. Боязно и тревожно.       Манджиро подрывается. Ему словно красной тряпкой помахали. Он этого не хочет, а внутренне «я» все просит и просит.       Тонкими губами проводит быструю дорожку от подбородка к ключицам, изредка даже не касаясь солоноватой кожи. Ладонями прижимает к полу запястья, которые и без того не проявляют даже и капельки сопротивления.       Внутри хорошо, спокойно и до бабочек в животе приятно. Он не мог поверить, что это не сон, не его мечта, а самая настоящая реальность. Под ним самый настоящий Такемичи, правда, не тот наивный, а взрослый и все прекрасно понимающий.       Глаза встречаются с голубыми, яркими. И то ли от переполняющих тело чувств, то ли от недавнего плача. Сейчас все равно. Такемичи рядом, он не против, наверное.       Губы осторожно касаются губ Такемичи, а одна ладонь медленно сползает с запястья на грудь.

Может, все-таки вернуться домой?