Deliria

– Господи, ты невыносима, – с тяжелым вздохом, срывается с языка. Сил спорить уже просто не остаётся. За пределами кухни она сокрушается в вихре из обиды и злобы. Дверь за моей спиной громко хлопнула. Весь этот поток остался по другую сторону и хотелось бы наивно верить, что эта формальная преграда меня спасёт. – Ты меня просто не слышишь! Я устала пытаться достучаться до тебя... – голос девушки извне дрожал и надрывался, – Скажи же...– уже совершенно без сил выкрикивала та, съезжая по стенке вниз, – Скажи хоть что-нибудь! – отчаянные удары по шаткой двери сотрясали воздух. Уместившись на маленькой табуретке, совсем по-дестки подтягивая к груди коленки, я болезненно сжалась. Она сама не знала, что хотела услышать в ответ. Девушка предпочитала правду лжи, а всё, что я могла сказать, было сказано сотню раз. Извинения ей вовсе были ни к чему. По крайней мере, извиняться мне было не за что. Почти. В очередной раз хотелось закрыть глаза и представить, что надрывные всхлипы за дверью, вовсе не моих рук дело. Внутри зрело совершенно инфантильное желание сбежать от всего этого, укрыться там, где будет легче. Там, где я хоть что-то буду понимать. Просто переждать шторм. Только вот, даже если где-то переждать бурю, по возвращении ты столкнёшься с ураганом, в разы сильнее того, от которого сбегала до этого. А голос за дверью всё не стихал и не стихал, то и дело срываясь на новые обвинения или приглушенные подвывания. *** Я, сколько себя помню, не любила чрезмерно громких и эмоциональных людей. Они портили покой, раздражали своим вмешательством в размеренную череду тянущихся друг за другом событий, и редко представляли из себя что-то поистине интересное. Не сближаться с этой забавной категорией людей мне помогало моё "отсутствующее соучастие". Поддерживать диалог на публике — не значит пожимать руку при встрече один на один. Я никогда не делала исключений из правил. Для всех всегда были выстроены четкие рамки и границы. Только вот... Её громогласному появлению в своей жизни, я, на удивление, особо не возражала. Она появилась совершенно неожиданно. Внезапнее может быть, разве что, снег посреди зреющей белой Питерской ночи. Хлопья снега на фоне алеющего тёплого заката – это такая же дикость, как и сам факт нахождения подобного человека рядом. Удивляло больше то, что с неба свалившись, она также неожиданно стала частью моей жизни, причем, частью неотъемлемой, незаменимой, а время, проведённое с ней – бесценным. Иногда, складывалось впечатление, что девушка всю жизнь была рядом. Настолько было привычно ощущать её у себя под боком, чуть ли не с первых дней. Казалось, будто мы прожили всю жизнь вместе. И не одну. Только вот, что-то всё-таки заставляло быть настороже. Неприятное, липкое, нечто совершенно гадкое пожирало червём сомнения изнутри. Это были сомнения, которые я отчего-то решила отложить в сторону. Яркая. Громкая. Эмоциональная. Человек, которому заведомо не суждено было разделить со мной что-либо, кроме боли. *** – Тебе всё равно на меня, – сухо послышалось с обратной стороны. – Я уже давно к этому привыкла. Я знаю, что ты меня не любишь, но я всё равно хочу тебе помочь. Твоя безучастность меня ранит, я не понимаю, почему ты... В ушах неприятно зазвенело. То ли это пережитки давно подавленной злости, то ли поднимающееся от напряжения давление. Мысли тяжелели, а голова вместе с этим неприятно гудела. Самое тошнотворное, что я даже возразить этому не могла. Те скупые зачатки чувств, которые когда-то и прорастали за изнанкой рёбер, были вытравлены, выкорчеваны и вырваны с корнем. Да и те, справедливости ради, мало походили на цветущие ромашки, что дарят радость и восторг. Скорее, на разрастающийся дурман-цветок, который вызывал горячечный бред и ложное чувство безопасности, что также быстро сменялось отвращением. Меня воротило от себя. От своей зависимости. От этой хитрой проказы внутри. Свой собственный делирий за клеткой рёбер. И тот сгнил. *** – Amour deliria nervosa, – медленно, почти по слогам, произносила она. – Что, прости? – Я всегда старалась её слушать, но редко понимала, о чём она говорит. В особенности, когда дело касалось эмоций. Всякий раз, когда она начинала мне что-то рассказывать, хотелось провалиться сквозь землю. Настолько я терялась. – Любовный нервный бред, – ей вечно не сиделось на месте. Неважно, насколько я не любила лишние прикосновения, она вечно искала моего тепла. Как будто, если она лишний раз не проведет рукой по моим волосам или не обнимет, я бесследно растворюсь в воздухе. Она вечно тянула руки ко мне, как к солнцу, чтобы согреться, а в итоге, намертво примерзала. Я не любила, когда меня лишний раз касались. Кожа неприятно горела под подушечками её пальцев, да так, что вскоре, мне становилось невыносимо душно. А ей всё было мало. Мало-мало и еще раз мало. Ей всего этого аморально не хватало. Я никогда не делала исключений. Разве что малейших. Разве что для неё. – Это из книги, – уточняет она, скрещивая пальцы с моей совершенно неподвижной рукой. – Это история, в которой любовь официально считается болезнью. И с ней пытаются бороться. "– Как тонко..." *** – Я всегда приходила тебе на помощь... Всегда! – её любимый упрёк. Честное слово, такая жалкая попытка сыграть на моей, давно выгнившей, совести, не вызывала ничего, кроме раздражения. – Я всё делала ради тебя! – не унималась та. – Я обещала быть рядом и я сдержала это обещание... Как много "я" в каждых наших диалогах. Это "я" уже так въелось мне, что хочется закатывать глаза всякий раз, как слышишь это. У "я" всегда проблемы, которые мне не дано понять. "Я" всегда нуждается в помощи. "Я" почти ежесекундно насилует мне мозг, выбивая из меня фиктивные признания в любви и буквально требуя от меня помощи и тепла. Но как бы это "я", не божилось своей помощью мне, она эгоистка не меньше моего. "Я" не хочет слышать то, что ей не нравится. "Я" прекрасно знает, что любовью здесь не пахнет. "Я" не нравится, что кто-то физически не может ей чего-то дать. "Я" не может поверить в то, что её помощь здесь не нужна, как и она сама. И этим, бедняжка, создаёт себе ещё больше проблем. – Ты просто не понимаешь. Тебе нужна моя помощь. Ты на самом деле другая. Я же знаю. "Я" всегда всё знает лучше других. Знать бы тогда, зачем она вообще ко мне приходит за советом. *** – Я не понимаю, что мне делать... В потёмках комнаты, освещенной лишь ярким светом фонарей за окном, сидит изломанная фигура. В совершенно неестественной позе, как выкованная из хрупкого хрусталя статуя. Она поднимает свои остекленевшие глаза ко мне, в которых я уже вижу немую мольбу, а следом... – Что мне делать..? – Из её уст это звучит мучительно. Тихо, но так давяще на мои барабанные перепонки, что в ушах снова начинает звенеть. " – Отче, да я если бы я знала." Сколько бы она не рассказывала, я всегда будто находилась в каком-то вакууме. До меня никогда не доходила суть её проблем. До меня вообще ничего не доходило. До скрежета зубов мне было обидно за это искреннее непонимание, что мне нужно с ней делать. А следом, ещё обиднее, когда не понимала она. – Тебе что, так сложно поддержать меня? Я всегда иду тебе на помощь, почему ты не можешь... Следом сразу же комом к горлу подкатывала агрессия, и мы начинали всё сначала. С самого начала. – Я же не виню тебя за твою идиотскую, нахер мне не сдавшуюся, любовь! – всегда плевком слетало с моих губ в самых разных формулировках. Миллион вариаций одной фразы. Какие-то звучали щадяще, а какие-то рубили с плеча. Всё замыкалось в порочный круг, состоящий всегда из одних и тех же ступеней развития: "Я" всегда приходит на помощь, а ты нет. "Я" знает, что ты можешь и не хочешь. "Я" пытается, а ты нет. Мои попытки помочь приравнивались к бездействию. Так и зачем тогда мне пытаться. *** Мне и вправду не было это нужно. Я могла прожить без этих вечных набегов на мою скромную зону комфорта. Я могла не терпеть все эти обвинения и постоянные "я". Все эти попытки слепить из меня Бог весть что. Только вот... Медленно, а может и не очень, из разряда: часть жизни, она перекочевала в категорию: вредная привычка. И ни курение, ни алкоголь, на меня так пагубно не действовали, как её присутствие. В общем-то, отсутствие тоже не шло на пользу. Каждый раз, как в первый, божишься и обещаешь себе: "больше никогда", а по итогу, рано или поздно, получается: "ты занята сегодня?" Я делала слишком много исключений для неё, и в итоге, всё равно осталась виновата. Виновата во всем. И это самое блядское, что может происходить. Когда ты ничего не чувствуешь, а вместе с тем, и отпустить не можешь. То держишь её рядом, как собаку на привязи, то радуешься тому, что она рядом. А после, вспоминаешь, отчего собственно пыталась все это дело бросить. А когда вы порознь друг от друга, память становится совсем по сучьи избирательна. Как о мёртвых. Либо хорошо, либо никак вовсе. А "никак" совершенно не получалось, как бы я не гнала её из своей головы долой. И снова всё по кругу. Это всё – один большой урок. Гештальт, который рано или поздно должен закрыться. И всё это будет повторяться до тех пор, пока мы наконец-то окончательно не прогорим. Пока мы не сдохнем. Я допустила слишком много исключений. Я, сама того не подозревая, дала понять, что мои рамки на неё вовсе не распространяются. И в итоге утопила обеих. *** – Нам нужно это заканчивать.. – эхом отражается от стен, которые впитывали в себя только цикличность из громкого смеха и ругани со слезами. Отражается эхом и сразу же растворяется в воздухе, давящей тучей повиснув в тишине. – А ты сможешь? – тихо отзываюсь я. И ответ мне не нужен. Потому что мы через это уже проходили. Потому что нам легче страдать вместе. Нам нужно причинять или чувствовать боль, ощущая дыхание друг друга. Потому что эта патологическая аддикция никуда не денется. И я не смогу. И ты не сможешь.