Бытие-в-мире

Первое, что Сережа понимает — Олег другой, и прежним уже не станет. Что-то в нем случается иначе, совсем по-другому — словно вывернуто наизнанку и зашито, и никак не вспороть этот крепкий шов — Сережа ощупывает осторожно. Это что-то ему не разглядеть, не та оптика, не та дальность. Не пытайся. Олег говорит: — Все в порядке. У Олега на висках седые волосы — Серый рассматривает в утреннем свете — вот — раз волосок, два, пять. Всего за утро — девять. У Олега под матрасом пистолет. Олег просыпается ночью, зубами схватывает одеяло до треска, ткань скулит — перенимает из чужого рта эстафету. Олег встает, пружинит матрас — Серый водит рукой растерянно по простыням — блять — мокрые, хоть выжимай. Олег в ванной не поднимает лица, хрипит: — Не заходи. Сережа заходит, стоит босой на кафеле, от холода дрожат колени, от боли — ресницы. Олег хрипит: — Выйди. У Олега рука ложится на белизну тумбы — на рукоять ствола. Серый не успевает в слова, закрывает дверь под:  — Я сказал: выйди. Еще Олег говорит — я сам. Рука соскальзывает — падает звонко нож в кухне, улетает под стол, Серый наклоняется — волосы касаются грязного пола. Олег, едва заметив:  — Я сам. И, как в ванной, всегда дважды: — Я сказал: я сам. Это обо всем сейчас. Это, Сережа, вообще не про нож у твоих ног. Олег и правда сам — овощи дорезает молча. Олег все теперь молча — Сережа не знает, вдруг ему теперь больно говорить? Сережа не знает, что говорить — ужасно больно. Олег вместо- пишет в порванной тетради — завел, чтобы не сойти с ума, но опоздал, кажется. Олег пишет слабо и неровно, отслеживая изо дня в день, как уходит дрожь из пальцев. Олег пишет: Кто мыя? Еще: Что со мной? Еще: Это все еще жизнь или уже после? Серый капает на страницу солью и водой — расползается пятном узкая буква. Серый ревет в туалете, запершись, не открывая тому, что за-. За — Олег почти шепчет от гнева:  — Еще раз — Дальше Сережа не слышит, завывая, хватаясь за собственный рот — пальцы в слюне и слезах, а словно все еще в крови и пыли, словно все еще на курке. Олег стоит у двери долго — слушает этот вой. Думает — там же зеркало. Бритвы убирает. Ножницы убирает. — Прошу, не вой. Второй раз не повторяет. Олег себя не чувствует, и мир вокруг тоже. Последнее чувство отмирает, когда отпускает итальянский наркоз. Во всех, наверно, смыслах. Олег пьет обезбол, пьет антипсихотики, пьет нормотимики, думает — ну, когда же я стану таким, как ты? Ну, где же эта нить — как я мог ее потерять? Когда. У Олега путаются дни, время скручивается в тугую пружину, что ногтем не подцепить узкую проволоку — утром впервые солнце бьет в лицо — боже, я в пустынях? Боже — я в пустынях. Серый касается рвано, животно, боязливо — и Олегу этот страх противен вдвойне. Словно выловил ту бешеную псину, которая прогрызла руку, и она теперь вот — боится больших черных сапог. Ее бы прикончить, забыв навсегда. Да только — ты взял ее щенком, она тебе лизала ладони, она за вагоном бежала, когда поезд уезжал. В калейдоскопе вины Олег путается, как в днях и временах — кто теперь творит зло — ты или я? Олег крошит ложкой таблетки и смотрит — что там, как? Олег пишет в драную тетрадь уверенно: Никогда не будет так, как было. Я даже не помню, что там засним «было». Может, я все придумал. Листает — четыре страницы отделяют от печати вины — слезы сережины высыхают неровно. Шрамы сережины — заживают неровно. Руки сережины гладят неровно — нервно. Замирают на полпути. — Можно? Пожалуйста. — Можно, — Олег скалится впервые за-. Время у Сережи сломалось, и за-сколько уже не понять, но точно — впервые. Серый касается — пальцев. Схватывает так, что Олег блокирует мгновенно — Серому запястье от боли сводит. — Я хотел… — он хотел прижаться скорее к этим пальцам, пока позволено. — Озвучивай до, а не после. — Я хотел. К лицу прижать. — Я сказал: озвучивай до, а не после. И голос у Олега глухой как с кассеты, однотонный как на повторе. Серый смотрит, слушает, ходит на цыпочках за-. Олег ко всему сух и ко всему сверхчувствителен — в спальне касается вдруг его лица, касается вдруг его горла, заползает вдруг горячей рукой под растянутую футболку — щупает острую ключицу — Серый едва не стонет. Пожалуйста, вот я — пожалуйста, сделай, что тебе хочется. А оказывается — вот. А оказывается — Олегу не хочется почти ничего больше. Сережа просит, стараясь держать голос:  — Ну, поговори со мной. Олег говорит: — А что говорить? Лучше ты. Расскажи, что у тебя с головой. Серый молчит, Серый чувствует сквозь толщу отчуждения — что-то с головой не только у него. Олег говорит: — Все в порядке. Олег говорит: — Я сказал: я в порядке. — Ты… — Серый молчит, сомневаясь, но заканчивает все-таки, — не так сказал. А еще Олег говорит — во сне. Сережа просыпается — очень страшно, так, что схватывает в горле — Олег говорит четко и тихо — пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Сережа сидит немо и беспомощно — как тебя спасти? Сережа шепчет — проснись. Пожалуйста. Олег вдыхает рвано и быстро — слеза катится к уху из-под темных ресниц — блестит под луной. В ту ночь не просыпается. Под луной Серый касается плеч — прошу, возьми меня, прошу — сделай, что хочешь. Просит: — Возьми меня. Это поможет нам. Олег скалится — это номер два за-: — А нам — это кому? Сереже кажется — кто из нас сумасшедший? Давай начнем хоть что-то? Зачем я тебе? Зачем мы здесь? Кто мы теперь? Олег пишет: Что значит «взять его»? Куда я возьму тебя. Во мне нет места больше. Серый целует в коридоре по маршруту спальня-обедня. Промазывает — скользит сухими губами по уголку рта, по колючей щеке. — Серый, — от собственного имени спазмом схватывает внутри, — я тебя никуда не возьму. Место занято. Серый замирает на пару шагов — больше нельзя — это правило передвижения. Сережа ест картошку, не поднимая глаз — кем же занято? Кем же. Олег ест картошку, не опуская глаз. Кем же? Тем, кем ты был когда-то. Если ты. С Сережей ночью сплетает пальцы. Рука холодная и влажная, рука — та же, что и была. Рука — как в десять, пятнадцать, двадцать. Там занято — выбита формочка для фигурки. Как страшно примерить тебя в нее снова. Я же знаю, что подойдет.