самый обычный, самый особенный закат

      Затуманенные мысли, иррациональные решения и разочарование — вполне ожидаемые следствия наивных мечтаний. Каждый, кто еще не растерял свой рассудок, боялся их как огня. Можно ставить цели, можно иногда фантазировать, будучи на границе между сном и явью, но не мечтать.       Солнце наливным яблоком лениво катилось к линии горизонта. Улицы вечернего города заливались расплавленным золотом. Спроси дорогу до мистической страны Эльдорадо — тебе обязательно ответят, обведя рукой весь Вилледор.       Мечты — это всегда о надежде. Утекающая сквозь израненные пальцы блестящей водой она льется вниз и сбивает с ног. В мире слишком много опасностей, чтобы по своей воле так подставляться. Но сердце слушать голос разума не хочет. Закрывая кровавыми руками уши, оно все твердит и твердит свое, раздаваясь набатом в каждой клеточке тела.       Темно-синие края длинных облаков резко контрастировали с пастельным небом, кое-где уже приобретавшем закатные краски. В золото постепенно вливалась медь.       Хакон думал, что никогда больше не попадется. В голове есть место только насущному, полезному, тому, что поможет выжить в данную конкретную секунду. Думать о следующей секунде — дело следующей секунды. Baby, you know I can be cynical [Малыш, я знаю, что могу быть циничным]       Мечтать сейчас — Аду подобно. Хакон знал это, прекрасно знал и понимал, но он уже так устал. Выживать в этом мире, когда нельзя держаться ни за вещи, ни за людей, ни за места, когда ты сам душишь в себе маломальскую надежду на что-то хорошее — тоже Аду подобно. И пришлось саморучно выстраивать свой Эдем по крупице, по перышку, даже не надеясь быть кем-то понятым и принятым.

And lately, the faces seem to come and go [И в последнее время кажется, что лица вокруг только приходят и уходят]

      Эйден никогда бы не подумал, что мечты заразительны. Либо у него не было своей мечты, поэтому он и загорелся чужой. Он бы не подумал, что кто-то поднимет для него занавес своего простого и во многом будто бы наивного желания и пригласит на сцену, чтобы главными действующими лицами стали двое. Это подкупало, это кружило голову.

But you're still the one to spin with me around the sun [Но ты все еще единственный, кто вращается со мной вокруг солнца]

      Небо быстро розовело. Нетерпеливый художник размашистыми мазками писал свою картину. Холод бетона прятало бесхозное старое покрывало, позаимствованное в одном из домов по пути.       В голове невольно прокручивался недавний разговор, но сейчас он вызывал только смех, а не озадаченность. Правда, не совсем ясно, что кажется более нелепым: разговор или неозвученное, но всеми понятое решение.       — Лучше, чтобы тебя отвел Спайк, — прозвучало глухо, в воротник, пока лицо прикрывалось от взметенной порывом ветра пыли.       — Спайк? — темные брови хмуро сдвинулись.       — Да, он тоже пилигрим…       — Это тот хер, с которым ты пересекаешься раз в столетие? — ироничный тон, но по спине пробежал холодок.       Дальше долгий, но будто бы неохотный монолог о том, что у Спайка якобы есть таинственная «чуйка», благодаря которой он появляется, когда нужно, и ни разу не подводил. Главное — что-то хорошее предложить взамен, хотя Эйден это обещает взять на себя.       Мысли кричали, но голос перебивать не решался. Никто другой не лучше, как этого можно не понимать. Ни у кого другого в сердце не горит такой огонь. Никто другой попросту и не нужен…       — Со мной опасно, — прозвучал последний довод. Голубые глаза глядели прямо, умоляюще. «Согласись, оттолкни меня».       — А со мной будто нет, — в карих глазах была решимость. Их обладатель не отступится. «Ни за что». Если надо будет костьми лечь, но собрать все уфэшки и ингибиторы для того, чтобы добраться вместе — он первый в очереди. Что угодно, лишь бы вместе.

You know I'd do it all For you [Ты знаешь, я бы сделал все для тебя]

      Лишь бы вместе… Эта мысль была одновременно такой естественной, правильной и внезапной, как удар по голове. Звон в ушах раздавался еще добрые минут десять.       Осознание и тяжелый, обреченный вздох. Поздно и бесповоротно. Причем у обоих.

I'll see it through [Я пройду через все]

      Эйден смеялся про себя: он заразился дважды. Сначала вирусом, а потом человеком. Человеком и его безумной, по меркам этих времен, мечтой. Жить в тихой гавани океана, коротая дни вдвоем — безумие.       Пилигрим нарушил все негласные законы и собственные убеждения. Его объяла привязанность, связала по рукам и ногам, привязала грузом к другому телу. Если сорвется один, то и второй полетит в пропасть следом.       Привязанность душит, тянет, замедляет. Медленный пилигрим — считай, что мертвый. Правило, которое стоило четко зарубить себе на носу. Но правил бесчисленное количество. Мед и ромашка, спирт и тряпки, не сближаться с людьми… Эйден устал играть по чужому сценарию. Пора когда-то начать свой собственный.       Хакону и страшно, и не хочется, но иначе невыносимо. Он тоже избегал сближения. Ведь так будет лучше для всех. Он наделал много ошибок, из-за которых страдали дорогие ему люди. И причинять боль больше не хотелось никому и никогда.       Но это всегда как будто о большой лжи и наивности. Вроде бы, никогда впредь. А вроде бы, до этого вообще никогда. А потом снова неудачное стечение обстоятельств, навязчивый внутренний подонок, от которого никуда не скрыться, и трусость. Все так, но сил оторваться уже нет. Да и не хочется. Как будто сейчас все иначе, сейчас — последний шанс на искупление, и выпустить его из рук немыслимо. В этом случае — только самому в обрыв. I'll see it through For you [Я доведу дело до конца ради тебя]       Мягкие лучи скользили по рукам, по волосам, словно горевшим в этом свете, запечатывались теплом в зажмуренном довольном лице. Есть время незаметно придвинуться всего на пару дюймов, но и этого достаточно.       Солнечный диск, уже начавший перебираться на другую сторону планеты, путался в разноцветных облаках. По бокам, как у краев сцены, небо начинало темнеть, приобретая сизый оттенок. Скоро начнут просыпаться яркие звезды, рассыпаясь поодиночке у самого горизонта.       Голубые глаза превратились в палитру того нетерпеливого художника. Радужки принимали в себя все закатные краски. В голове проскочила забавная, какая-то детская мысль, что потом, когда уже не будет ни этого заката, ни этого вечера, ни этого момента вообще, голубые глаза все еще будут хранить в себе все это — так жадно они напитываются пожарищем небосвода.       Рукам хочется притянуть к себе чужие плечи и зарыться носом в темные волосы, на которых солнце оставило свои поцелуи. И губами повторить их все. Но пока дозволено лишь невзначай придвинуться еще ближе, еле касаясь пальцами.       Хакон чувствовал себя по-настоящему живым. Ему все будет под силу, только бы рядом быть как сейчас. И когда-то мир простит его, ведь он так виноват.       Умирающий закат еще местами вспыхивал, точно шипящие угли в костре, на которые попадает мелкий дождь. Скоро кончится жаркое лето, передав власть теплой осени.

And when the leaves turn brown Will you still come around? [И когда листья побуреют, ты все еще будешь рядом?]