Клубника в декабре

Это смешно и жутко, но вместо дури у него теперь витаминки. Мне кажется, я схожу с ума. Уже вся квартира в этих витаминках, как он сам их называет, везде коробочки, баночки: вот мармеладки, вот капсулки, вот шипучие таблеточки, вот пустые упаковки, которые он не выбрасывает. Он не следит за временем, режим, конечно, убит к чертям, поэтому он живёт от одного приёма витаминок до другого приёма других витаминок. Я терплю. Всё лучше, так он хоть себе не навредит. Хотя иногда мне кажется, что он и витаминок такими темпами дожрется до передоза. Это же ебаная зависимость. Видел бы ты его стеклянный взгляд, когда он сидит, привалившись к стене - где попало, как обычно, в ванной, в коридоре, в спальне - и сует в рот очередную витаминку из очередной упаковки. Он стал очень тихим, только от громких звуков шарахается: самое безопасное место у него, похоже, ванная - говорит, "бомбоубежище" и нервно улыбается. Стоит что-то уронить, как он сразу сбегает в ванную и сидит там, лечит нервишки витаминками. Мало ест, мало говорит, проснёшься ночью, а он ходит, как призрак, по дому, медленно и бесцельно, пока не уснёт где-то на полу или сидя на стуле в кухне. И не отнесешь ведь в кровать: разбудишь, а он и так почти не спит. Он после клиники такой. Всё, конечно, лучше, чем запои, истерики, белочка. Лучше, чем когда он приходит с дикими глазами, нажравшись не пойми чего, и падает на пороге - может проснётся, может нет. А потом как приходит в себя, истерит, скулит от боли, и ты всю ночь сидишь с ним, матерясь, но держа кое-как над ведром, потому что оставишь одного - не ровен час, захлебнется собственной рвотой. И всё равно меня его тихость пугает. Антидепрессанты бы ему, а не витаминки. Почему-то сопротивляется. Недавно тут напугал меня до смерти: прихожу домой, а он лежит на кровати, обнимая грелку, глаза блестящие и дурные, просит помочь дойти до ванной, пока его тут, в постели, не вырвало. Я не сдержался, накричал на него. Думал, опять чего-то нажрался, а то он всегда такой, когда отходняк после прихода. А он как-то пожух и только головой мотал. Оказалось, он и правда чистый, просто какой-то вирус подхватил, вроде желудочного гриппа. Понятно стало по высокой температуре, она из-за наркоты не подскакивает. Ему, бедолаге, и без того плохо, а ещё ору, как последний мудак... Всю ночь рядом с ним просидел, пока его тошнило, обнимал и рассыпался в сотне извинений. Потом ему под утро стало легче, я отвёл его в кровать, уложил-укутал, лёг рядом. А он положил мою голову на грудь - он так только до войны делал, я чуть не заплакал, - и тихо-тихо так сказал: "мальчик мой, ну зачем ты вырос?". И уснул. Я так и не понял, что он имел ввиду. Но мне кажется, что он меня не любит. Он любит меня четыре года назад. Маленького, смешного и радостного. Смотревшего на него с обожанием. А я уже так смотреть не могу. Не теперь. Да и я сам.. Что уж там. Такого, какой он сейчас, любить невозможно - там и человека-то нет, так, издерганная оболочка, вот я и цепляюсь за бессмысленную надежду, что он станет прежним. Я тогда всё же заплакал, только тихо, чтобы не разбудить. Болеет ведь, ему отдохнуть надо. А с утра он на меня даже не смотрел. И молчал.. Я старался как-то вину загладить, бегал, сварил ему овсянку на воде, за лекарствами сходил, теплой водой отпаивал. Ну не могу я из себя изобразить ребёнка, которого он любил! Я стал на него самого похожий, только менее контуженный. Ну зачем я вырос, зачем он постарел?! Пока он болел, он как бы забыл о моём существовании. Я ненадолго превратился в сиделку, так, робот, чтобы давать лекарства, мыть тазик и приносить его обратно в комнату, менять остывшую воду в грелке и гладить по животу. Он даже со мной не разговаривал! Единственное, что его заботило, так это то, что из-за болезни он не мог потреблять половину своих ёбаных витаминок. Я скрипел зубами. Нет, на него я не злюсь, я его жалею, но так ведь и с ума совсем сойти недолго. Мне, в смысле, ему-то давно сходить не с чего. Как ему становится легче, он наконец отпускает меня от постели, и я помимо своего так называемого фриланса выхожу снова на подработку. Возвращаюсь в первый день домой, уставший, как собака, а в квартире кто-то на гитаре играет. "Может, он музыку слушает?" - думаю я. Не может же быть, чтоб сам, он с войны струн даже не касался, пыль с неё и то я стирал. Захожу в спальню, а он и впрямь играет! Поднимает взгляд на меня, улыбается почти не нервно и спрашивает: "Хочешь клубнику?". Какая клубника, когда декабрь?! Что я собственно у него и спрашиваю. Он с этой же блуждающей улыбкой говорит: "магазинная". У меня просто день чудес. Гитара, клубника.. Мою клубнику, прихожу с тарелкой к нему под бок, он ласково смотрит. Сам клубнику не трогает, мне как-то неловко, но он ещё не до конца здоров, и пока, конечно, лучше её не есть. Гладит меня по волосам и до боли, до страха становится собой. Поёт. Я не выдерживаю, реву навзрыд. Он откладывает гитару, прижимает мою голову к груди и слегка покачивается, прижавшись губами к моим волосам и шепча одну и ту же фразу: "я по тебе скучал. Мой мальчик, я так по тебе скучал". Кажется, он вернулся только в этот момент. До этого будто и не он был, и не я. Он не ходит по дому в этот вечер, а засыпает, положив голову ко мне на колени, пока я перебираю его волосы, со странной горечью замечая седые пряди.