Д.

Нет и не будет государыни милостивее, чем Екатерина Алексеевна. Покровительствует она и бедным, и увечным и пуще всего любит русский люд. В каждом слове, в каждом движении сопутствует ей легкость и непринужденность. Вот она сама: сидит в одной из своих укромных палат, той, где все: стены, мебель, колонны – выполнено в молочно-розовом цвете, и на каждом углу в кувшинах и вазонах стоят цветы. В зале один только подданный. — Приведите мне Салтыкову, — шепчет она ему и подносит палец к губам. — Чтоб тишина. Слуга кивает и бесшумно уходит прочь. Спустя несколько минут он возвращается, одетый в крестьянское платье, и ведет за собой барыню-невольницу в темной одежде с капюшоном и в кандалах. — Спасибо. Можно идти. Когда верный слуга уходит, государыня отпирает кандалы, снимает с пленницы мантию и целует бледные больные руки. Кожа у Дарьи желто-зеленого цвета, кое-где проступает на ранках кровь. Екатерина опускается на молочно-бежевую рекамье. Дарья сидит у ее ног, и воспоминания проносятся в темной голове: монастыри, дядья Салтыковы, ветхое поместье, убиенные... Что-то свежее и оттого отчетливое: плаха, осуждающие вопли, хмурость и злоба на знакомых лицах. Первый приход к Екатерине Алексеевне, пронесенное Дарьей за пазухой письмо Сергея, которое она сама бросила в камин в другой зале. "Императрице никак нельзя его прочесть", – думалось Дарье. Сергей писал о государыне ужасные вещи. Нет, императрица не могла его прочитать. Отправитель письма получил по своим заслугам. Фике гладит обеими руками густые темные волосы, обхватывает бледные щеки и целует, целует, целует... Барыня молчит. Впервые живой человек видит, как из глаз у нее бегут слезы. Любит она императрицу, крепко любит. Себя простить не может, томится. Как можно, чтоб чудовище без роду, без имени человеческого императрицу любило? А государыня простила давно. Выпустила бы Дарью и оставила при дворе под свой надзор, да народ не поймет...