Блеск зачарованных глаз.

「 эпизод 」

      — Какой ты, всё-таки, хороший… — cмех, сорванный под вибрацию с некогда напряжённых голосовых связок, пеленает чужое сознание настолько неожиданной близостью, что даже у Сказителя на мгновение захватывает дух. Такой звонкий-звонкий и по-девичьи невинный голос меж задворок стелет вовсе не вычурным, обволакивающим бархатом.

***

      Рано утром юноша снова отправляется в старый парк, где трава под босыми пятами желанно покалывает, щекочет оголенную кожу. Отправляется туда, где скрываются звёзды и вечность. Скарамучча откинул сдавливающие сандалии еще за пару мгновений до, ступил по нестриженному газону почти на полупальцах.       Где-то вдали струны перебирают тонкие пальцы — пока мысленно, в ушедших воспоминаниях, иллюзорных снах. Так изящно и холодно. И бесшумно луч света бьётся, касанием граничит совсем рядом — по спутанным локонам и высоким-высоким скулам —  пока еще не грея. Миловидное детское личико как прежне тешит чужой взгляд. Юноша смотрит с теплотой: покажется, словно мечтал вновь увидеть блеск зачарованных глаз, да длинное ситцевое платьице чуть длиннее колена; слышит негромкую песнь, что дотронется слуха мнимым дозволением — тихо и хорошо.       И молодой человек даже не перебивает: заинтересованно внимает, слушает до сей поры безмолвно.       На скамье, как прежде, сидит Она. Несравненны Её грация и легкость, пленительны иссохшие от влажного ветра губы.       Кончики восковых пальцев небрежными путами вьют движения, обнажая давно позабытое: ноты, ноты, ноты из глубин выкрадывают липкую, с корнями вросшую душевную темноту. Заполняют дыру, рвут животный ужас — так ласково и совсем не страшно.       Под рябиной и опавшими ягодами, под предрассветным солнцем хочется дышать полной грудью.       Даже плавность женской мимики равна неземной, точно её обладательница слезла из рая: такая же прекрасная. Скарамучча подходит со спины, резко прижимаясь к Ней, вытягивая руки вперёд и складывая на дрожащие плечи. Вдыхает скорый восход с Её длинной, почти открытой шеи. Расстёгивает только верх блузы, стягивает только с контуров профиля, и дама совсем не мерзнет, позволяя, наконец, себя коснуться; словно бы спросонья удерживает уголки бледных губ в улыбке. Венти пахнет вишней, пахнет утренней свежестью — сладкой-сладкой и совсем не приторной. Не карамелью, что со временем беспременно надоедает, а именно ягодами... Да. Да. Ими.             И девушка-музыкант снова смеётся. Живо-живо. Последний миллиграмм сознания гаснет. Тлеет так медленно, что, кажется, эти, чёрт бы побрал, одуванчиковые стебли, Она выкашляет вместе с ротовыми миндалинами.       — Если хочешь, можешь вдохнуть ещё немного счастья, — знает, что он вдохнёт столько, сколько поместится. До потери сознания будет дышать счастьем, чтобы осадок оставил невесомый — как воспоминание, потому со временем приестся — привкус на языке.       — Зачем мне, — и сейчас кажется, словно он особенно хочет произнести Её имя, но с бледнейших губ едва ли срывается хрип. «Вен» — и на первом же слоге закашливается, срывается невпопад. Без злобы, однако, весьма картинно… На впечатление.       — Заставишь меня поверить в то, что я, наверное, сошла с ума, — движения становятся аккуратнее, но бесчестнее. — И ты тоже сойдёшь... Позже. Постепенно. Не может быть! Посмотри, — и белым пальчиком указывает в небо. Почти мраморным, как сущность и, что ни странно, душа — причудливая истина. — Синь... Крошится. Крошится на куски. Подставь ладони, Скарамуш.       И он послушно выставляет руки вперёд, как под действием определенного аффекта. С коварством скалит зубы почти до эфемерного скрежета — не злится, просто недоумевает. Небо не синее — там, вдали, больше с отливами рдяного. Позднее и волосы будут светиться красным, и кожа... Кажется, истлеет Вечность. Порохом просыплется сквозь чистые фаланги.       Листья и насквозь зелёные, пропитанные чьим-то звонким голосом травы, касаются ушной раковины, обветренных губ и горла. Венти выплевывает слова — неразборчиво, но невероятно чётко. В памяти истоптанным-запятнанным стынет время, сама его суть, нарочно обречённая на провал попытка принятия. И тлеют антуражи, одни за другими сменяют себя прикосновения: уже не такие мягкие. В них со спины (не видит! — жалость) сокрытым читается призрачная, совершенно чуждая настойчивость. Чуждая Скарамуче и проведённому здесь времени — Она ещё девочка, ещё, едва разомкнув уста, разворачивается примерно на сто восемьдесят, с кошачьим прищуром рассматривает черты его лица. Должно быть, считывает остатки символизма — невечная, неживая, нет-нет, так нельзя! Так не бывает.       Девушке-музыканту все кажется кривым, неспешно возведенным. Здесь не стены — импровизированный потолок — светлая лазурь раскинувшегося неба.                                                                                                                                                    Венти моргает дважды, и в уголках глаз бьются не то влажные-влажные слезинки, не то расплавленная, попавшая даже на кончики пальцев ртуть.             Венти моргает и рвет вшитые в каждое движение тонкие нити: особенно сильно ощущается в ложбинке меж ключицами — стесненным жаром отдается теснее, к груди.             Венти не кричит, но ужас словно застыл в расширенных зрачках так чётко-чётко, что не сотрёшь вовсе. Трава впивается в босые ноги, прикинувшись созидателем, вышивает своё измерение в каждой обнажённой клеточке тела — ближе по бёдрам, такими материальными листьями, но если тронешь, то рассыплются крошками.       У собеседника в жестах — абсолютная насмешка, у госпожи Истины же — изящная переменчивость. Скарамучча приобнимает даму как посредственное, только теперь едва ли чувственное нечто; или гигиеничная помада с запахом ягод, или каждый миллиметр кожи просто пропитан вишней. Руки... Шаркают по спине, только на ощупь находят дрожащие лопатки и сквозь вымятую блузу прижимают к себе. Юноша почти перекидывается через жалкую деревянную скамейку, почти виснет на чужой хрупкой шее. Жмётся к тёплой коже так близко, как только может, но отдачи не чувствует вовсе... Лишь треснувшее по швам небо. Лишь выжженная пеплом, мнимым потерянная Венти. Снова. Утро, или ближе к полудню, — молодой человек не чувствует. Прокручивает мелодии, словно что-то уж очень привычное, или просто знакомое до тошноты. Было искорененное стынет комом в горле.