Шоколад

Ойкаву почти не видно за грудой красивых коробочек и пакетов с алыми бантами на его парте. Хаджиме этому рад. Он не хочет сейчас видеть лицо Ойкавы, сияющее, самодовольное, беспечно улыбающееся — каждой из девочек достаётся своя улыбка, весёлый прищур, кокетливый взмах ресниц. Король купается во внимании. А ведь Ойкава даже не любит шоколад. И ни одна из девчонок об этом не догадывается. Вчера они бегали по магазинам, торчали у плиты, волновались полночи — и ради чего? Хаджиме резко встаёт, стул ударяется о парту соседа — «Эй, Ивайдзуми, смотри, куда идёшь!» Куда, куда… куда-нибудь, где не пахнет невыносимо цветочными духами и шоколадом. Перемена слишком длинная, и коридор тоже длинный, бесконечный коридор — Хаджиме хочется разогнаться хорошенько, добежать до лестницы, ссыпаться вниз и выскочить наружу, но, разумеется, такая дурость не в его стиле. Мало ли чего хочется. Например, сладкого. В шкафчике Хаджиме тоже лежит свёрток с алым бантом — «П-пожалуйста, п-примите, Ивайдзуме-сан». Не нужно было его брать, но Хаджиме краем глаза видел Ойкаву, и накатившее раздражение оказалось сильнее. Хаджиме смотрит на ряды шкафчиков, на смеющиеся парочки, краснеющих девчонок, расстроенные лица тех, кому ничего не досталось. Большинство старательно делает вид, что не очень-то и хотелось. Как же всё это отстойно. Он засовывает в уши капли наушников и решительно возвращается в класс. — Ты меня не замечаешь сегодня, Ива-чааан, — Ойкава виснет на его плечах после математики и ноет прямо в ухо. — Ты вроде как был занят, — замечает Хаджиме, пряча учебник в сумку. — Для тебя, — горячее дыхание Ойкавы щекочет шею, — я всегда свободен, Ива-чан. Пойдём домой вместе? — Слезь с меня, Дурикава, ты тяжёлый, — Хаджиме пихает его локтём в бок. — Тебе не с кем больше пойти? Как же Риса-чан? Ойкава убирает руки с его плеч и беззаботно смеётся. — Попросить девушку помочь мне донести пакеты? Так нельзя, Ива-чан, Великий Король не может быть грубияном, правда? — Зато я могу, — ворчит Хаджиме, отталкивая его с дороги. — Тебе надарили, ты и неси. — Но я собирался с тобой поделиться, — Ойкава немедленно пристраивается рядом. И никакая помощь ему, разумеется, не нужна, небрежно закидывая пакет на плечо. — Поделись с детишками. У меня свой шоколад есть, — Хаджиме немедленно жалеет о своих словах, потому что улыбка Ойкавы становится хищной, и весь он подбирается, словно для броска. — Правда? Тебе подарили шоколад? Девушка? Красивая? Ты принял только шоколад или чувства тоже? Знаешь, к конфетам обычно прилагается сердце, Ива-чан. Ты будешь с ней встречаться? Хаджиме останавливается и смотрит, наконец, на Ойкаву — уголки его рта подрагивают, пытаясь удержать улыбку на лице, но получается плохо. Тоору растерян, Тоору злится. — Тебе-то какое дело? — спрашивает Хаджиме насмешливо и лезет в карман сумки. — Ты-то сегодня ни одной не отказал, будешь с ними встречаться? Со всеми одновременно или по очереди? — Ива-чан… Хаджиме знает все его отмазки — дружеский шоколад, раненые чувства, это ничего не значит — поэтому не даёт договорить, и просто суёт в руки пакет с леденцами. — Забирай и заткнись. — Это мне? — переспрашивает Ойкава, и улыбка соскальзывает, на мгновение обнажая его настоящего, беспомощно моргающего, неуверенного в происходящем. — А ты тут ещё кого-то видишь? Хаджиме оглядывается — класс пуст, коридор затих, только под окнами гомонят расходящиеся по домам школьники — и впечатывает Ойкаву в стену, прижимается губами к губам, нетерпеливо толкается языком в его нахальный, глупый, вечно улыбающийся, такой сладкий рот. Он чувствует пальцы Тоору в своих волосах, его язык у себя во рту, зубы, осторожно прикусывающие его нижнюю губу — и раздражение, терзавшее Хаджиме с самого утра, отпускает его. Ровно через месяц Хаджиме найдёт в своём шкафчике коробку кривых самодельных конфет.