вояджер-1

« столько лет прошло, холод жжёт в груди эй, земля, алло, я — вояджер-1, выходи на связь, срочно выходи » космос — далеко. рукой не дотянешься, кончиками пальцев по холодной материи не проведёшь, пытаясь сцапать парочку звёзд. космос всегда казался чем-то мистическим, отдельным миром, почти зазеркальем. быть может, не нашлось на земле той самой алисы, что смогла бы прыгнуть в карусель вселенной вслед за белым кроликом. космос — красиво. по-детски любопытными глазами ищешь на его полотне вереницы созвездий, о которых говорили взрослые, показывали в книжках, улыбаясь по-доброму. ему всегда нравилось в безоблачные ночи выбираться на крыши временных убежищ и часами изучать бесконечное пространство, усеянное холодными самоцветами небес. эйден морщится чуть, подставляя лицо холодному ветру и перемахивая на очередную крышу. кровля с жалобным скрипом проседает под весом человеческого тела, ненароком встревожив дремлющих кусак. твари хрипло ворчат и шаркают ступнями по сухому асфальту, пытаясь своими лапищами дотянуться до пилигрима. благо, что поблизости нет ревунов — иначе не сносить колдуэллу головы и не унести ног. в голове тревожным роем туда-сюда вертятся мысли, мешая ориентироваться на местности, из-за чего эйден пару раз чуть не встретился носом с землёй. полчаса назад хакон связался с ним на несколько минут, дал чёткие координаты и отключился, видимо, таким образом приглашая встретиться. сколько бы времени они не проводили вместе, понять помыслы этого человека казалось чем-то невероятным — слишком много о жёнах, чрезвычайно мало о себе. хакон не казался злым человеком, просто потому, что так любезно поставил на ноги пройдоху пилигрима и даже обеспечил биомаркером. наивно надеяться, что люди, живущие в условиях конца света, вдруг обзаведутся коллективным альтруизмом и станут помогать всякому незнакомцу. с другой — эйден обещал ему океан, когда они оба будут готовы отправиться за стены вилледора. привязанности губительны. для всякого пилигрима привязанность это стимул остановиться, прекратить движение. понятие, искореняющее суть этой негласной должности, внезапно объявившейся на руинах некогда целостного мира. эйден обещал себе не заводить симпатий, сечь под корень всё, что могло быть похожим на нежность и мимолётное увлечение души, изголодавшейся по общению. это схватка могла быть честной, но капитуляция оказалась неизбежной — влюбился. в человека, у которого близ тёмных глаз то и дело проскакивают ехидные морщинки, у которого на каждую ситуацию найдётся какой-то старый анекдот, вычитанный в дешёвой газете. под рёбрами грохочет артиллерийским снарядом, зудит и почти выворачивает наизнанку от непонятных чувств. сердце заходится в бешеном ритме, стоит хакону шагнуть чуть ближе, грубыми пальцами по-дружески взъерошить тёмные волосы, мол, чего ты киснешь — всё будет хорошо. спайк говорил, что нужно валить, если вдруг начинаешь волноваться за кого-то. быть может, если привязанность — самый страшный и чудовищный недуг, сразивший наповал, он неизлечимо болен? когда хрупкие бабочки крылья себе ломают, сбиваясь в стаи, это тоже форма привязанности? болезненной и неправильной, но необходимой до озноба. когда лебедь вслед за погибшей подругой бросается на остроконечные камни, спаивая землю кровью, это привязанность?

***

— ...вояджер-1 это беспилотный аппарат, обречённый на вечные скитания. не думаю, что груда железок способна испытывать одиночество или вообще какие-либо чувства, но я вижу между вами поразительное сходство, — хакон тычет пальцем в мириады горящих звёзд, словно пытаясь разглядеть меж них тот самый зонд. потом голову поворачивает, вовсе не понимая, слушает ли его эйден, или витает где-то в облаках. то и дело перемигиваются, шепчутся между собой бледные искорки, хаотично разбросанные по небу. быть может, свысока глядят на двух безнадёжно влюблённых людей, поражаясь их чувствам. быть может, звёзды не умеют любить — им в детстве никто не сунул в тонкие руки-лучики книжку, никто не сел на край кровати, коротко приобняв и начиная рассказ. звёзды не умеют любить. эйден, в каком-то смысле, тогда тоже звезда. упавшая с небосвода в жестокий мир, наполненный болью и скорбью, которая льётся и льётся в гортань. режет глотку, язык до кровавых ссадин, заставляя тихо плакать от боли. эйден хочет научиться любить. наконец покинув омут собственных мыслей, с некоторым недоумением смотрит на хакона. чем он может быть похож на так называемый вояджер-1? прагматичность пилигрима порой создавала ощутимые помехи в их общении — у старшего полон рот всяких метафор и оборотов речи, вычитанных где-то в книгах, а эйдену приходится руководствоваться только сухой и скупой на эмоции логикой. — сходство? мне даже интересно стало, ну-ка, просвети, — колдуэлл улыбается коротко, озадаченный подобным вопросом. в чужих мыслях копаться интересно. у хакона в голове сущий бардак, там свалены воспоминания о жизни до падения, скучены в одно место затёртые до дыр, но горячо любимые анекдоты. явно довольный тем, что его наконец спросили, хакон готовит сногсшибательную речь. наигранно прокашлявшись в кулак, усаживается на колючем пледе, чуть нависая над эйденом. думает пару секунд, после чего говорит: — ну, во-первых, вы оба прагматичные трудоголики. вояджер-1 беспрестанно ищет какие-то признаки жизни вне нашей планеты, сообщает всю информацию в уже разрушенный штаб, а ты, — без особого стеснения тыкает указательным пальцем в грудь пилигрима, — носишься как хорёк по вилледору, стараясь выполнить поручения каждого. серьёзно, эйден, ты вообще спишь? — явно разочарованно тянет хакон, замечая на чужих губах неловкую усмешку. — и, если серьёзно — вы оба одиноки. ты какой год носишься по свету с одной целью, и наверное, она кажется тебе уже недосягаемой. вояджер-1 никогда не вернётся на планету, потому что никто не может отдать ему супер умный приказ с помощью компьютера. вы оба неустанные, но наверняка безмерно уставшие странники, — всякий юмор пропадает из голоса старшего, сменяясь некоторой грустью. хакон примолкает, вновь опустившись рядом с эйденом и укладывая руки под голову. чувство уязвлённости колется где-то под рёбрами, заставляя сердце громыхать в грудной клетке. кровь стучит в ушах набатом, дышать становится совсем тяжело. это — тревожность, скопившаяся за долгое время. невысказанная, сидящая на толстой цепи, которую вдруг разрубили простые слова. тревога диким зверем терзает и без того измученный разум, заставляя эйдена ногтями до боли впиваться в ладонь, губы прокусывать до крови. и это всё тянет куда-то на дно. мигом рассеивается звёздный пейзаж, уступая место непроглядной тьме, скомканному отчаянию, выедающему чёрную дыру где-то в центре груди. вся эта симфония страха, бесконечной паники будто вот-вот сердце проглотит и не подавится, словно хищная птица, падальщик. они в этот вечер больше не говорят, изучая небесную карту.

***

« и звучит как месть тишина в твоём ответе, в моём горле ком с юпитер

боль размером в сто квадратных световых тысячелетий»

— блять, хакон, — волосы на виске слиплись от запёкшейся крови, глаза бегают по бесконечным крышам города, словно пытаясь найти. пытаясь ухватиться за такой знакомый силуэт, бодро перепрыгивающий с одного здания на другое. он выстрелы слышал. хакон связался с ним около получаса назад, просил о помощи, старательно пытаясь перекричать грохот оружий, после чего связь резко оборвалась. это плохо. это пиздец, мать его, потому что эйден не представляет, где можно искать пропавшего товарища. — хакон, ответь. хоть сраным вояджером назови, только не молчи, — пилигрим туда-сюда снуёт по краю крыши, стараясь восстановить сбившееся дыхание. неровное и рваное, как у загнанного в ловушку зверя, как у человека, чья боль растекается под кожей горячим железом. стреляли далеко отсюда, потому что шныряя в другом конце старого вилледора эйден не слышал такого шума, сосредоточенный на поиске хоть какой-либо информации о лазаре. чудовищно страшно, прежде всего за хакона. рация молчит, лишь изредка отдавая ничего не значащими помехами, какие бы частоты пилигрим не пытался подобрать дрожащими пальцами. по грязным щекам капают горячие слёзы — усталые слёзы. это всё наваливается разом, сдавливая напряжённые плечи, пригибая эйдена к земле, прибивая к ней и не давая сдвинуться. как будто парализованный ужасом, пилигрим только и может, что отупевшим от горечи взглядом прожигать дыру в рации, некогда выданной ему хаконом. быть может, дальнейший путь был уготован только одному из них. быть может, привязанности это всегда значит терять и утопать вслед за кем-то, нырять с головой в эту топь, вязкую и страшную, бездонную пропасть. — я смотрю, ты уже меня похоронил, малыш, — сначала кажется, что бред. хакон стоит перед ним живой, с такой же кривоватой улыбкой, с такими же чудными морщинками возле весёлых глаз. потрёпанный потасовкой, но способный дышать и говорить, что безусловно радует. порядком оторопев, эйден даже не сразу осознаёт, что его обнимают крепко и прижимают к себе, заставляя уткнуться в плечо. поддаётся — тычется носом куда-то в тёплую шею, жмётся щекой к чужой, колючей, чтобы уж наверняка знать. — я слышал тебя, но ответить не мог. рация частично сломалась, прости, я не хотел заставлять тебя волноваться. но, — поднимает указательный палец вверх за спиной пилигрима, — мне приятно знать, что ты беспокоишься обо мне. я это ценю, — тихо вздыхает, оставляя смазанный поцелуй на скуле, чуть мозолистыми пальцами стирая слёзы с щёк. они теперь рядом, они — вместе. — ну что, вояджер-2, готов бороздить со мной вселенную крыш вилледора? — хохочет хакон, привычно пальцами ероша и без того лохматые волосы на чужой макушке. эйден оттаивает, глядя на это. на их неидеальную, но идиллию, как бы глупо подобное не звучало. как знать, быть может, мир до падения не оказался подходящим местом для безнадёжно влюблённых? — если только ты не помрёшь по пути до убежища, — они дети. взрослые, уставшие от событий, но до сих пор дети, которые наперегонки стремятся добраться до уютного уголка их небольшого космоса, состоящего из мириад пылающих чувств и взаимного счастья. они на самой лучшей из возможных планет.