Май

      Май. Теплый и нежный, солнечный, по-домашнему родной и очень уютный. Кажется, открой с утра окно, впусти в комнату ласковый ветер, дай побежать по комнате солнечным зайчикам, и вот он, май, готов схватить тебя своими горячими ручищами, обнять и не выпускать до самого августа. Май — нечто волшебное, светлое, очень-очень весеннее. И любимое. Уж в этом-то сомневаться точно не приходится.       Именно так рассуждала Лина, забравшись на парту и подставив лицо жаркому солнцу. Она любила тридцать четвёртый. И, конечно, тридцать четвёртый отвечал ей взаимностью. Так уж получилось. За последний год она, кажется, почти и не выходила отсюда. Облитые солнечным светом стены, выкрашенные в персиковый, аккуратно расставленные в три ряда парты, растения с длинными светло-зелеными листьями, название которых девушка никак не могла запомнить, фигурка Александра Сергеевича Пушкина, стоявшая вот уже пару лет на подоконнике, и сладковатый запах растопленной карамели. Майский. Будучи десятиклассницей, Лина никуда не торопилась. Впереди её ждало целое лето, три жарких месяца, насквозь пропитанных морем, южным лёгким ветерком и знойным, даже, можно сказать, душным цветочным воздухом. И свободой. А потому сегодня — а сегодня была пятница двадцать седьмого мая — она сидела в кабинете русского языка и литературы и наслаждалась своими ощущениями. Последний урок недавно закончился, и толпы ребят в предвкушении каникул выбегали из школы прямиком в пылающие объятия солнца. Близилось лето.       — Чувствуете? — Лина спрыгнула с парты и подошла к окну. Деревянная рама немедленно была открыта, вольный молодой ветер ворвался в кабинет, прошелестел бумагами на учительском столе и — как будто ему стало неимоверно тесно в этом пространстве — вырвался обратно на улицу под знойное полуденное солнце.       — Чувствую…что? — женщина, до того читающая какое-то произведение в увесистом сборнике Бунина, — девушке было страшно даже представить сколько он весит — откликнулась на вопрос в своей привычной манере. Вопросом.       Лина посмотрела на неё. Светлые, слегка волнистые волосы цвета зрелых колосьев пшеницы, раскинувшихся полями по земле, румянец на щеках и тёплый, всегда добрый взгляд с хитрым прищуром. Женщина действительно была красива. Это признавали все, потому как не признать этого было совсем невозможно. Её любили и уважали. Она любила и уважала в ответ, но не подпускала близко к себе. Лина же, где-то в феврале, или, быть может, в марте в очередной раз задержавшись после уроков в кабинете русского и литературы неожиданно для самой себя отметила: она стала частой гостьей тридцать четвёртого. Вдвоём с учительницей они проводили часы, дискутируя о многочисленных рассказах всевозможных писателей, порой говорили о себе, бывало, что просто молчали, думая о своём. Но неизменно это было уместно. Спутниками их взаимоотношений были комфорт, спокойствие и непосредственность.       А потому Лина, не думая о том, что творит, не подойдя, а прямо-таки подскочив к женщине, схватила её за руку и потянула назад к окну. Они забрались на подоконник.       — Смотрите, — девушка протянула руку на улицу через открытое окно, — вот оно. — Высоко в голубом небе горел раскалённый добела диск, названный когда-то солнцем, растения зеленели, кажется, с каждой секундой всё сильнее, даже старая высохшая липа незапамятных времён с давно уже срезанной верхушкой пустила несколько нежных молодых листков. — Уже не крадётся, как в марте или апреле, оно всё растёт и набирается сил: заставляет изнемогать от жары, мучая горячими лучами, гонит ребят из домов на улицы, вызывая в них страстное желание бегать, бегать, бегать, а после купаться в прохладной воде или есть за раз целый пуд фруктового льда. Близится лето.       Женщина рассмеялась. Если бы какому-нибудь любопытному взбрело в голову поинтересоваться, почему она сейчас сидит на подоконнике, ах, она бы точно знала, что ответить! Она бы назвала имя. Лина. Девушка, гармонично сочетающая несочетаемые качества характера, воображение которой, надо признать, было действительно редким. Она умела притягивать и располагать к себе, будучи одновременно не только лёгкой, по-детски непосредственной и наивной, но мудрой не по годам, очень начитанной, холодной, во многом не эмоциональной и нетактильной (как полагала женщина, сказывалось тяжелое детство). Иной раз, глядя на свою ученицу, учительница задавалась вопросом: встретился ли ей на жизненном пути кто-то хоть немного похожий на Лину? Казалось, нет. По крайней мере, женщина не помнила больше никого, кроме этой самой девчонки с короткой, почти мальчишеской стрижкой, вызовом в искрящихся глазах и вольным характером.       Как и полагается всем шестнадцатилетним, Лина была влюблена. Смирение во взгляде, совершенно несвойственное ей, говорило красноречивее всех слов. Если бы не это тихое смирение, учительница бы не догадалась. Но, заметив его однажды, женщина знала. Лина влюблена в неё. Девушка не скрывала своих чувств, однако стараясь не демонстрировать лишнего и не вторгаться в чужое пространство. Она не понимала, нет, — честно говоря она даже не верила — скорее просто ощущала, что чувства взаимны. Нечто мягкое, очень-очень хрупкое и чистое было между ними. А потому обеим казалось: сделай лишний, неосторожный или сколько-нибудь неуместный шаг, и это хрупкое вспорхнет, взлетит к солнцу и там испарится или сгорит, обжигая крылья. Они не пересекали черту. Боялись спугнуть друг друга. Не говорили о любви.       Сейчас же, сидя на подоконнике и смотря с высоты третьего этажа за неуёмным буйством природы, словно родитель наблюдает за своим ребёнком, когда позади вереница учебных дней, впереди июнь, июль и август, а рядом та, которая, кажется, вновь пробудила любовь и открытость к миру, женщина поняла одно:       — Чувствую, — она уверенно кивнула. — А что чувствуешь ты? — Шепотом. Лина испуганно взглянула на учительницу.       — Я… — Девушка не договорила, да этого и не требовалось. Она по наитию потянулась к женщине, отчего касание губ получилось немного неуклюжим и неумелым. Детским. Они улыбнулись обе, и вновь трепетно и осторожно соприкоснулись. Поцелуй этот — дыхание ветра на жарких губах. Первый. Очень-очень легкий, весенний, юный. Горячий. Майский.       Было в нем что-то ласковое, до боли знакомое и родное. Искреннее.       Пустой тридцать четвёртый кабинет, фигурка Александра Сергеевича Пушкина на подоконнике, растения (название которых было слишком сложным!) — весь мир был для ученицы и учительницы, сидящих на подоконнике, а они — друг для друга.       О да, это была их жаркая весна две тысячи двадцать второго. Их пятница. Их май.