Четыре шестнадцатые

      Их развелось слишком много за одну ночь. Сотни тысяч парижан наутро нашли на своих телах абсолютно разные узоры, к примеру, цветущая роза между лопаток, чашка чая на сгибе локтя, перо на щеке. Конечно, сперва все пришли в нескончаемый ужас — что же это такое и откуда оно могло появиться? — горожане пытались скрывать странные рисунки, прикрывали их шарфами или фраками, покрывали большим слоем косметики или вовсе предпочитали закрыться в доме. Но спустя пару недель люди приутихли, смирились с этим и просто продолжили жить как раньше.       И в один из дней какой-то юноша объявил, что нашел девушку с точно таким же лебедем на шее, и сказал, что она его суженная. Люди посмеялись, назвали их дураками и разошлись. Но после этого подобные схожести находились почти каждый день: одни рушили жизнь, другие ее создавали. Риск остаться несчастным был огромен, но не равен ста. Риск быть счастливым был мал, но не равен нулю.

***

      — Ференц, вы в самом деле верите в эти глупые рисунки? — с удивлением спросил Шопен, снимая с себя пальто. — Мадемуазель д’Агу довольна хороша собой.       — Фредерик, это судьба, понимаете? Я не могу ее обойти. Если наши узоры не совпадают, значит, не быть счастью! — негодующе воскликнул Лист, проходя вглубь своей квартиры. Небольшой, главным украшением которой был большой рояль.       Поляк выдохнул и присел на край софы, опираясь согнутыми локтями о колени.       — Или она вами просто не была любима. — добавил он, победно улыбаясь. Ведь разгневанный венгр прибежал почти сразу же. — Давайте не будем ругаться. Но неужели вы позвали меня только из-за нее?       — Нет, я хотел бы вам сыграть. Вы не против? — риторически спросил Ференц, решительно подходя к инструменту. Фредерик откашлялся и закинул ногу на ногу. Под рукавом фрака неприятным огнем горела его собственная картинка. Он уверял всех вокруг, что у него самого ничего не появилось, что он из числа тех, «кто волен сам выбирать». Но с каждым днем рука все больше и больше болела. «Судьбе» не нравился его обман.       Заиграли первые ноты. Шопен слушал с внимательностью, стараясь не обращать внимания на жгучую боль. Лист решил исполнить один из его этюдов, причем начал довольно неплохо. Не очень похоже на него.       Долго такая непохожесть не продлилась. Спустя буквально два такта все в его руках развалилось.       — Нет-нет, замолчите, Ференц, замолчите! Это не игра, это удары ложки о тарелку! — воскликнул польский композитор, поднимаясь на ноги. Он уверенно подошел к другу и нахмурился. — Ну что у вас с рукой, что? Вроде давно уже не маленький, а руку все равно поджимаете… — пробурчал Шопен, принимаясь встряхивать локоть Листа.       — Фредерик? — неуверенно и тихо позвал венгр, поднимая на него свои удивленные глаза. Поляк замер на месте, но продолжал сжимать руку друга. Осознание пришло слишком поздно, и уже ничего нельзя было изменить. Рукав фрака приподнялся, открывая взору четыре ноты по шестнадцать.       — Это банальная ошибка, Ференц… — пролепетал Шопен, намереваясь отойти как можно дальше. Но Лист ему не позволил: схватил за запястье и заглянул в карие глаза. Венгр слабо улыбнулся и, притянув руку к себе, принялся покрывать ее осторожными поцелуями.       Поляк вполне себе мог оттолкнуть его, назвать идиотом и просто уйти, но все тело будто заковали в цепи без малейшего шанса на движение.       — Ф-ференц, что вы… Право… Дел-лаете? — дрожащим голосом спросил Фредерик, удивленно глядя на свою руку возле чужих губ.       — У меня такая же. — произнес Лист, наконец выпуская запястье из своего плена. Вместо этого он закатывает рукав рубашки и демонстрирует Шопену точно такую же музыкальную фигуру из четырех шестнадцатых.       — Об этом можно было сказать словами. — сухо говорит Фредерик, откашливаясь. Он из последних сил старается сохранить свой разум в здравом рассудке и не поддаться какому-то неведанному искушению.       — Зачем мне слова? — с усмешкой спрашивает венгр и придвигает поляка к себе за талию. Поза у последнего не очень удобная, так как он зажат между роялем и кушеткой, на которой сидит пианист. Венгерский композитор оставляет сухой поцелуй в районе чужого сердца и утыкается лбом в костлявую грудную клетку. Польский же коротко хмыкает и целует в мохнатую макушку.       — Знаете, я не жалею, что оставил Мари. Ведь судьба подарила мне вас. — смято проговорил Лист.       — Замолчите, делать комплименты это не ваш конек. — усмехнулся Шопен, поглаживая своего суженного по голове.